Училка

Терентьева Наталия

— Угу… — кивнула Настька и стала катать хлебные шарики. — Я не буду есть, мам.

— Будешь. Я зря, что ли, все руки себе испортила, свеклу терла? Будешь как миленькая. Всё меняется, Настюнь, понимаешь? И проигравший вчера становится завтра олимпийским чемпионом. Если он скажет: «Ах так! Нет уж! Я буду чемпионом!»

— Правда? — Настька с надеждой посмотрела на меня.

— Вот те крест! — ответила я и побыстрее отвернулась.

Мне точно так же, как и ей, хотелось плакать и горюниться. И за себя — за свою по-дурацки провороненную жизнь с Игоряшей,

и за любимых детей. За то, что Никитос чувствует себя навозным жуком, а Настька хочет голодать и страдать, а не смеяться и с аппетитом есть. Но ведь от меня зависит, какого цвета будет это наше поражение? Временное, я уверена. Ведь кому-то от поражения хочется лечь и умереть? А кому-то — драться и бороться дальше? А кому-то смеяться, понимая, что смысл и суть — в самой жизни, какая бы она ни была. А не в придуманных нами поражениях и победах.

— Положи мне в борщ два пельменя! — потребовал Никитос, который уже не знал, как привлечь наше с Настькой внимание.

— Непременно! — засмеялась я и поцеловала обоих, таких разных и похожих одновременно, близнецов. — Если успеете сделать все уроки за субботу, то в воскресенье на целый день поедем к Андрюше.

— У него будут гости? — вдруг задумчиво спросил Никитос.

— Нет, почему? Мы будем гостями. Почему ты спросил?

— Не знаю даже, — пожал плечами Никитос. — Просто… спросилось.

Мы уже допивали чай с очень вкусными конфетами, которые принесла на родительское собрание Тонина мама, объяснив, что «не знала, что подарить на Восьмое марта», которое давно прошло, и наотрез отказалась забирать коробку обратно, и тут позвонил Игоряша.

— Нюся…

— Да, Игоряша.

— Я забыл ключи… Там лежат… Ты их не выбрасывай, хорошо? Я заберу. Это мои ключи.

— Здесь ключи от нашей квартиры, — уточнила я.

— Да-да, но ты же у меня их не отберешь? Не отберешь? Я просто хотел… Я забыл их, случайно…

— Я знаю. Тебе дети передают привет.

— Да? — обрадовался Игоряша. — Дай мне Настю, можно?

Я с сомнением посмотрела на Настьку.

— Ну можно. Насть, поговори с папой.

Никитос сделал ехидную рожу. Я показала ему кулак и шепотом пригрозила:

— Потом — твоя очередь. Соберись!

Настя взяла трубку и как взрослая девочка ответила:

— Слушаю!

Что говорил Игоряша, можно было только догадываться. Настька смотрела на меня, закатывала глаза, посмеивалась, говорила «Да», «Нет», «Не знаю», «Хорошо» и потом с облегчением отдала трубку мне.

— Нюся… А с Никитосом стоит говорить?

— Стоит. Попытайся.

— Можно, я расскажу, как мне было плохо, когда умер мой папа?

— Ну попробуй, — удивилась я.

Я отдала Никитосу трубку, как можно серьезнее погрозив еще раз кулаком. Он кивнул.

— Это я, пап. Ты не Барбандос Кекумбрекович. Я просто тебя не узнал без бороды.

Игоряша начал что-то говорить, Никитос серьезно слушал и кивал. Видимо, Игоряша решил, что тот отвлекся, потому что Никитос вдруг сказал:

— Пап, я слушаю, слушаю. Я здесь.

И Игоряша продолжил. Я сидела, пила

чай и смотрела на своих детей. Их детство зависит от меня. И зависело. И всё, что у них есть, и чего нет, — от меня. Я не смогла жить с Игоряшей, и они знают папу в качестве приходящего гостя. Ослабила поводья — и теперь неизвестно вообще что будет. Но что бы ни было, я постараюсь сделать так, чтобы мои дети пострадали как можно меньше. И уж точно не ощущали себя навозными жуками.

Никитос наконец вернул мне трубку.

— Нюся…

— Да, Игоряша.

— Мы хорошо поговорили с Никитосом.

— Молодцы.

— Нюся…

— Да, Игоряша?

— А ты… Ты меня еще пустишь?

— Конечно, что за вопрос.

— Нет… Ты меня к себе еще пустишь? Или… или… это — всё?

Да, я понимала, что должна была сказать «Всё». Это было бы правдой. И всё бы упростило. И для меня, и Игоряше, возможно, стало бы легче. Наверняка я этого не знала. Вдруг я бы лишила его последней надежды? И главное — чем бы это обернулось для близнецов? Игоряша, жалея себя, мог бы решить не ходить к нам совсем. И его бы в этом очень поддержали наши конкуренты…

— Точку ставит только смерть, Игоряша. А мы живы.

— А чувства, Нюся? А чувства — живы?

О господи, ну что мне сказать этому большому бородатому ребенку, который очень некстати отважился побриться в сорок семь лет? И показать всем свой круглый мягкий подбородок, обвислый, как и его медленно, но верно растущий животик?

— Чувства, Игоряша, меняются, изменяются и удивляют нас самих. Давай сегодня попрощаемся на этой радостной ноте?

— Давай, — нехотя согласился Игоряша. Ему явно хотелось еще поговорить.

— Спать! — обернулась я к близняшкам, очень внимательно слушавшим мой разговор с их отцом. — И видеть радостные сны! Ага?

— Ага, — вздохнула Настька.

— Мам, я к тебе лягу, хорошо? А то у меня в кровати кто-то живет. Я вчера засыпал, засыпал, а он меня толкал, толкал…

— Хорошо.

— И я тоже, мам? — подняла Настька глаза.

— У тебя тоже кто-то живет?

— Нет, мне просто одиноко.

Я засмеялась и поцеловала теплые, светлые, любимые до щемящей боли одинаковые головы близнецов.

— Вам повезло, что у меня в кровати никто не живет и что мне с вами не одиноко, а очень и очень хорошо!

Я правду сказала близнецам? Правду. Полную правду. Без одной крохотной запятой. Но она не в счет. Моя жизнь — сегодня и сейчас. И ведь все зависит от того, как посмотреть. Посмотришь так — вроде одиночество.

И зайдешь чуть сбоку — да нет! Вовсе нет! Это свобода! И возможность отдавать детям всю себя. Это не счастье? Может быть, спросить у тех, у кого нет детей? Или дети выросли, ушли, и образовалась пустота? Или просто спросить у самой себя, тридцатилетней, когда была молодость, абсолютное здоровье, много-много сил, а не было серьезного смысла в существовании? А сейчас смысл — есть. Вот он передо мной сейчас, натягивает задом наперед пижаму, отчаянно зевает, пихается, смеется, хвастается выпавшими зубами…