Ученик
Шрифт:
– Я не знала, что ко мне кто-то зайдет, – донесся ее голос.
Себастиан стал осматриваться. Обычная гостиная, но с деталями, кое-что рассказывающими о хозяйке. Во-первых, у стены под окном довольно большая односпальная кровать. Войдя в квартиру, он заметил, что здесь есть еще одна комната. Почему она не спит там? Она сказала, что живет одна. Над щелью для почты на входной двери только одна фамилия.
Во-вторых, собрание мягких игрушек на стеллаже. Животные всех цветов и размеров. Мишки, тигры, дельфины, кошки. Мягкие животные и небольшой перебор подушек, пледов и одеял. Вся комната сигнализировала
Себастиана стало потихоньку интересовать, что же в ее жизни явилось причиной неуверенности в себе и преувеличенного стремления к надежности? Травма, неудачная связь, неправильный жизненный выбор или кое-что похуже – насилие, извращения в отношениях с родителями? Он не знал, и у него не было сил на то, чтобы узнавать. Ему хотелось секса и несколько часов сна.
– Можно я вынесу зеркало? – спросил он, поднимая его.
Его почти пугало что-то в том, чтобы смотреть на себя, лежащего с ней в этой комнате. Страсть к сексуальным экспериментам исчезла, и он осознал, что предпочел бы, чтобы они залезли вдвоем под одеяло и перед продолжением погасили свет.
– Вынеси его в прихожую, – сказала она, как он думал, из ванной комнаты. – Я обычно вношу его, когда примеряю одежду.
Себастиан вынес зеркало в прихожую и быстро нашел гвоздь, на котором оно обычно висело.
– Ты любишь одежду?
Услышав ее голос, Себастиан обернулся. Другой голос. Она надела черное сексуальное кружевное платье и подкрасила губы темной помадой. И выглядела другой женщиной. Такой, на которую обращают внимание.
– Я обожаю одежду, – продолжила она.
Себастиан кивнул.
– Ты в этом очень красивая. Действительно красивая. – Он говорил искренне.
– Ты так считаешь? Это мое любимое платье.
Она подошла и поцеловала его. Подключив язык. Себастиан ответил на поцелуй, но теперь роль ведущего играла она. Он не мешал ей. Она самовыражалась. Он попытался снять с нее платье, чтобы соприкоснуться с ней телом. Ей же хотелось остаться в платье. У него возникло ощущение, что для нее это важно.
Заняться любовью в платье.
Урсула заканчивала по третьему кругу читать предварительный отчет о вскрытии Катарины Гранквист, когда по дверному косяку постучали, и в Комнату засунулась идеально причесанная голова Роберта Абрахамссона, того из начальников отдела наружного наблюдения, которого она переносила хуже всего.
– Теперь вам, черт подери, придется всерьез заняться вашим дерьмом.
Урсула, оторвавшись от чтения, посмотрела на него вопросительно.
– Журналисты уже начали звонить даже мне, – продолжил Абрахамссон. – Говорят, что вы тут просто не берете трубку.
Урсула сердито смотрела на слишком загорелого мужчину в немного узковатом пиджаке. Она ненавидела, когда ее отвлекают. Особенно этот тщеславный Роберт Абрахамссон. Даже если это оправдано. Поэтому она ответила максимально кратко.
– Обсуди это с Торкелем. Прессой занимается он. Тебе
– А где он?
– Не знаю. Поищи.
Урсула вернулась к отчету в надежде, что достаточно четко дала Роберту понять, что ему надо уйти. Однако тот в ответ сделал несколько решительных шагов в ее сторону.
– Урсула, ты наверняка очень занята, но когда они начинают звонить мне по поводу вашего дела, это может означать две вещи: либо вы недостаточно общаетесь с ними, либо они нашли какой-то угол зрения, на который хотят нажать. В данном случае, вероятно, и то и другое.
Урсула устало вздохнула. Она отличалась в команде тем, что всегда игнорировала то, что пишут газеты; любую информацию, которая могла повлиять на ее способность рационально истолковывать доказательства, она стремилась сводить к минимуму. Тем не менее она понимала, что это не очень хорошо. Госкомиссии хотелось как можно дольше избежать объединения трех убийств женщин в горячую новость под заголовками типа: «Серийный убийца в Стокгольме». Сдерживание возможностей журналистов к спекуляциям было одним из основополагающих моментов стратегии Торкеля. Когда пресса вмешивается в игру и начинает гоняться за сенсациями, может произойти все что угодно. Особенно внутри организации. Тогда это вдруг становится политикой, а политика может роковым образом сказываться на расследовании. Тогда требуется действовать «мощно» и «показывать результаты», что в худшем случае приводит к тому, что меньше думают о количестве доказательств, а больше о том, чтобы оправдать доверие.
– Кто звонил? – спросила она. – Дай мне их номера, и я прослежу за тем, чтобы Торкель с ними связался.
– Звонил только один. Пока. Аксель Вебер из «Экспрессен».
Услышав имя, Урсула откинулась на спинку стула с преувеличенно радостной улыбкой.
– Вебер! Но ведь есть и третья причина, по которой он позвонил именно тебе, не правда ли?
Лицо Роберта сильно покраснело. Он погрозил Урсуле указательным пальцем в точности, как учитель в каком-нибудь фильме пятидесятых годов.
– Это было недоразумение, ты же знаешь. Начальника управления удовлетворили мои объяснения.
– В таком случае они удовлетворили его одного. – Урсула вновь наклонилась вперед, став внезапно серьезной. – Ты сдал Веберу информацию. При расследовании убийства.
Роберт посмотрел ей в глаза с упорством во взгляде. Уступать он не собирался.
– Можешь думать, что угодно. Мы работаем в двадцать первом веке, необходимо учиться сотрудничать с прессой. Особенно в сложных случаях.
– Особенно если твою фотографию печатают на седьмой странице и ты за хлопоты предстаешь неким героем.
Урсула замолчала, почувствовав, что скатывается к мелочности, к дешевке, но сдержаться не смогла.
– Я узнаю твой пиджак, но тогда ты, вероятно, был более худым. Тебе надо думать, чем набиваешь живот, ты же знаешь, что камера добавляет пять килограммов.
Роберт расстегнул пиджак, и она увидела, как у него почернели от злости глаза, и что он, похоже, готовится к ответной атаке, но он, все-таки сумев подавить сильнейшее возмущение, направился к двери.
– Я просто подумал, что вам следует знать.