Ученик пекаря
Шрифт:
— А что ты готовишь?
— Окорок, начиненный грибами, и эль с пряностями.
— Должно быть вкусно, но не мог бы ты подбавить жирку? Окорок суховат, на мой взгляд. — Мудрец любил жирную пищу; она легче проскакивала в его ссохшуюся от старости глотку.
— Скажи-ка, где такой человек, как ты, мог обучиться поварскому искусству? Насколько я слышал, в Вальдисе этому не учат.
Таул с грустью улыбнулся:
— Моя мать умерла в родах, когда я был еще мальчишкой, оставив на меня двух младших сестренок и новорожденного. — Рыцарь умолк, глядя в огонь с непроницаемым как маска лицом. Когда он заговорил снова, в его голосе появилась напускная веселость. —
Бевлин был не из тех, для кого такт превыше всего, — любопытство всегда пересиливало.
— А что стало с твоими родными теперь? — спросил он. — За сестрами, наверное, присматривает отец?
— Не твое дело, что с ними стало, мудрейший.
Бевлин, пораженный злобой в голосе рыцаря, поднял руку, желая извиниться, но Таул, опять отвернувшись к огню, прервал его:
— Прости мне мою вспышку, Бевлин. Я...
— Ни слова больше, друг мой. У всех нас есть такое, о чем лучше не спрашивать.
Одну длину свечи спустя, когда они уже поели и сидели в теплой кухне, попивая подогретый эль, Бевлин раскрыл толстый запыленный том.
— Это, Таул, самое драгоценное мое сокровище — Книга Марода. Не какой-нибудь позднейший список — нет, эту книгу написал собственной рукой верный слуга великого человека Гальдер. Перед смертью своего хозяина Гальдер сделал четыре достоверные копии с труда, которому Марод посвятил всю жизнь. Эта книга — одна из тех четырех. — Старые пальцы Бевлин прошлись по переплету из бараньей кожи. — Если присмотреться, то сразу видно руку Гальдера. Марод так обеднел к концу жизни, что его слуга не мог купить новый пергамент и принужден был выскабливать старые. Гальдер смывал старые чернила коровьей мочой, растворенной в дождевой воде, а потом сушил листы на солнце. Если смотреть внимательно, можно еще различить остатки прежнего текста.
Таул вгляделся в страницу, раскрытую Бевлином: под текстом и вправду виднелись бледные призраки прежних слов.
— К несчастью, тот раствор, которым Гальдер обмывал листы, истончал их и делал хрупкими. Боюсь, что вскоре книга станет неудобочитаемой и будет храниться у меня лишь в качестве реликвии. И это очень печально, ибо в Книге Марода содержится немало полезного для тех, кто живет в наши дни. — Мудрец закрыл книгу.
— Но ведь в мире существуют тысячи экземпляров Книги Марода. Она есть у каждого священника и каждого ученого Обитаемых Земель.
Бевлин печально покачал головой:
— Эти копии зачастую разительно отличаются от оригинала. Нет такого писца, который не менял бы Марода на свой лад, приспосабливая его идеи к своим верованиям или верованиям своего патрона, пропуская куски, почитаемые им безнравственными или незначительными, и переиначивая стихи, непонятные, фривольные или просто скучные, на его взгляд. — Бевлин тяжело вздохнул, и стало видно, как утомили его прожитые годы. — Каждый переписчик хоть немного, да исказил суть слов и пророчеств Марода. В итоге его труд за истекшие века стал неузнаваем. Священники и ученые, о которых ты говоришь, могут иметь у себя книгу под этим названием, но это не значит, что ее написал Марод. Насколько мне известно, остальные три копии, сделанные Гальдером, пропали или были уничтожены — так что, возможно, истинным словом Марода владею я один. — Мудрец допил свой эль и поставил пустой кубок на стол. — И это очень меня печалит.
Бевлин задумчиво взирал на своего собеседника. Таул молод — слишком, возможно,
Сжав руки, чтобы унять в них дрожь, Бевлин пристально посмотрел в голубые глаза рыцаря.
— Ты, должно быть, спрашиваешь себя, какое отношение имеет все это к твоему приезду сюда?
— Чего тебе, малый? Тут не место таким, как ты. — Голос часового гулко отражался от каменных стен замка.
— Мне нужно пройти в покои вельмож, — сказал Джек.
— В покои вельмож? Что ты там забыл, хотел бы я знать! Убирайся прочь, малявка!
Джек опаздывал. Он сам не знал, почему встреча с королевским советником отняла у него столько сил: Баралис точно выжал из него все соки. Утренняя выпечка задержалась и могла теперь называться скорее полуденной выпечкой. Фраллит от этого взбеленился, а пуще всего его злило то, что Джека нельзя избить немедля, — не отправлять же мальчишку к королевскому советнику в синяках.
Джек почти пожалел Фраллита, оказавшегося бессильным перед лицом истинной власти. Пусть пекарь на кухне важная персона — перед Баралисом он ничто. Однако Джек не сомневался, что мастер еще выдумает ему достойную кару за то, что он проспал и не замесил хлебы вовремя. Помимо телесных наказаний, у мастера имелось в запасе множество унижающих ухищрений. Уже дважды за этот день Джек мысленно предпочел испытанный вкус хорошей порки ужасам неизвестного.
Глядя на часового, Джек понял, что языком тут ничего не добьешься. Страж ни в жизнь не поверит, что королевский советник пригласил к себе какого-то ученика пекаря. Внимание Джека привлек выцветший гобелен на стене. Джек подскочил к нему и дернул за угол. Гобелен рухнул, подняв тучу пыли. Часовой в изумлении выпучил глаза, и Джек в тот же миг, проскочив мимо него, пустился бежать по коридору. Пыль забивала легкие, часовой мчался по пятам, каменные плиты мелькали под ногами.
Ловя ртом воздух, Джек сообразил, что поступил не слишком умно: он не имел понятия, в какой стороне помещаются покои Баралиса. Однако это все-таки здорово — выйти в единоборстве против часового и победить. Вскоре преследователь Джека замедлил бег и разразился градом ругательств. Джек торжествующе улыбнулся — если человек опускается до непристойной брани, значит, ему недостает дыхания для бега.
Найти дорогу оказалось не так трудно, как представлялось Джеку. Казалось, будто весь замок подчиняется великому человеку, ведя Джека самыми темными и укромными переходами к его двери.
Джек замешкался на пороге, решая, что лучше — робкий стук или уверенный. И только решил, что робость, пожалуй, будет больше к месту, как дверь распахнулась.
— Опаздываешь, — сказал лорд Баралис, одетый в черное, высокий и внушающий трепет.
— Виноват, ваша милость, — ответил Джек, стараясь преодолеть дрожь в голосе.
— Как, ты даже и не оправдываешься?
— Нет, ваша милость. Вина целиком на мне.
— Смотрите-ка, какой необыкновенный мальчик! Большинство людей нашло бы себе сотню оправданий. На первый раз я тебя прощаю, Джек, но больше не опаздывай.