Ученица Шерифа

Дорогие мама и папа,

Когда вы будете это читать, я уже исчезну. Я ушла с Дэвидом. Это не тот студент-биолог из Колумбийского университета, про которого я вам говорила когда-то. Этот Дэвид твой ровесник, папа. На самом деле он делает нечто, что принесёт человечеству намного больше пользы, чем медицина, но за это он никогда не получит благодарности. Так что ему нужна моя поддержка. Ему нужно, чтобы я была с ним, и я люблю его за это. Я сняла все деньги с моего банковского счёта, которые вы положили для оплаты Колумбийского, ведь я не знаю, когда вернусь и вернусь ли. Пожалуйста, не пытайтесь меня искать, потому что

вы не сможете меня найти. Пожалуйста, не думайте, что я ухожу из-за вас или чего-то, что вы сказали или сделали. Это просто то, что я должна сделать, в память о тех ребятах, которые умерли по вине профессора Герритсена. Возможно, когда-нибудь я смогу рассказать вам всё. Всю правду об этих нелюдях. Я постараюсь писать вам и отправлять открытки из каждого штата, в котором смогу побывать. Не для того, чтобы сыпать соль на рану, а для того, чтобы вы знали, что я еще жива. Люблю вас и прошу прощения.

«Ангелы-хранители, я думаю, не знали, что делать при виде моих поступков — плакать, ржать или молча сидеть, от стыда закрывая крыльями покрасневшее лицо. Отчего я ощущаю такое чувство полета… и еще кое-что. Голова раскалывается, каждая клеточка мозга хочет кричать. Должно быть это конец.»

— Эй, ангелы, мой мозг не подушка для иголок!

Сначала она открыла левый глаз и почувствовала пронзающую боль, затем поняла, что не чувствует конечностей и не слышит звуков. Вокруг абсолютный вакуум. Ощущение странноватое, словно свое сознание отдельно от тела плавает в космосе. Если бы космос был ослепительно белым, конечно. Бессчетное количество оттенков белого — цвета боли, пульсирующего под закрытыми веками и усиливающего мигрень. Она была адской, но через боль Мэдди смогла услышать стук собственного сердцебиения.

«Тело в невесомости. Нужно быть оптимисткой: у меня хотя бы есть тело. Приступы боли сотрясают его. Ладно Мэд, давай мыслить логически. Самолет внутри был белым, но я не в нем. Здесь нет окон, только ослепительный свет наверху, типа десяток солнц.

Может мы разбились и так выглядит рай? Нет, на этот раз я не умерла, мертвые не ощущают сильную сонливость, мигрень и озноб. Тем более мигрень в райских кущах. Что за абсурд?

Я расслаблюсь и заставлю себя вспомнить. Ага, на словах и в мыслях все легко, но воплотить задуманное в жизнь гораздо сложнее. Я постараюсь забыть про мигрень, расслаблюсь и заставлю себя вспомнить.

Да-а-а… облака как пушистые овечки. Вижу, как вышла из самолета, хоть и едва стояла на ногах, поскольку была подшофе — это французское словечко я подцепила у Софи. Помню, как подкашивались ноги, когда я выходила из аэропорта Ла-Гуардия с чемоданом на колесиках и рюкзаком на одном плече. Меня остановили люди в деловых костюмах и сказали проехать с ними. Не люди в черном, но я испугалась не на шутку. Я поняла, что именно так выглядят федералы в голливудских фильмах, и от шока чуть не блеванула на их шикарный кожаный салон. У них в машине были тонированные стекла. Эти шкафы шестифутовые надели мне на голову мешок и отвезли в свою организацию. Кажется, это был небоскреб, ведь мы очень долго ехали в лифте. Когда сняли мешок, я обнаружила себя в допросной с черными зеркалами. Предъявили кучу обвинений в угоне, поджоге, массовых и серийных убийствах, не дали позвонить адвокату. Просили сдать подельника ну а я молчала все время. Потом их осталось двое, вкололи какую-то голубую дрянь перед допросом, типа сыворотки правды, ага, ну они потом пожалели об этом. О, как много было эмоций на ваших лицах! Чёрт, хорошо, кажется, они не поверили в этот бред. Я и сама не поверила бы себе месяц назад. Помню только их удивление, перешептывание и удар по голове. И теперь… нет, не может быть. Они упекли меня в психушку?!»

Мэдди опустила подбородок и выругалась. Догадка оказалась верной. Она была в белой рубашке до колена, похожей на платье

с чересчур длинными рукавами, которые свисали до самого пола. Мэдди лежала привязанной к высокой кушетке по рукам и ногам кожаными ремнями. Такие же белые ремни на груди и животе прижимали ее к кушетке.

В комнату с мягкими белыми стенами зашел парень в костюме санитара, Мэдди определила его профессию по бледно-зеленой рубашке с коротким рукавом и v-образным вырезом, через который были видны подкаченные грудные мышцы и светлая растительность. Стук его ботинок не мог отразиться от стен в этой звуконепроницаемой комнате, и значит ее криков и всхлипов тоже никто не услышит.

Санитар склонился над привязанной девушкой, держа в руках шприц с мутной жидкостью. Флуоресцентный свет вокруг его головы напоминал нимб.

На первый взгляд обыкновенный такой парень. На второй взгляд даже красивый, выше среднего роста и с мягкими чертами лица, блондин. Мэдди обратила внимание, на ямочку в центре подбородка, такую же как у Дэвида.

«Плевать. Мало ли красивых медработников в Нью-Йорке? Я же все еще в Нью-Йорке, да?»

Действительно, в большом городе было много красивых медработников. Вся разница заключалась лишь в предвкушении на его лице. Да, этот парень был почти в восторге. Проявление столь сильных эмоций при созерцании связанной девушки смутило Мэдисон, ведь это было непростительно непрофессионально. Неизвестный заметил испуг на ее лице и попытался изобразить серьезность, но озорные лучики так и не исчезли из его голубых глаз. Мэдди вряд ли когда-либо встречала такого человека — оптимистичного, восторженного, по-щенячьи радующегося своей работе.

В ее голове промелькнула неожиданная мысль, что так, наверное, выглядел бы ее старший брат, будь родители поплодовитее.

— Хорошая новость, малышка — тебя переводят. Сейчас вколем немножко успокоительного, и сможешь покинуть камеру для буйных. Торжественно войдешь в мир «нормальных ненормальных», так мы их называем.

Мэдди почувствовала, как игла шприца вошла в шею, прямо в область нервных сплетений. Как образцовый пациент, она держалась совершенно неподвижно, пока металл входил в нежную плоть. Как образцовый пациент, она начала постепенно становиться покорной.

— Это успокоительное заодно снимает мышечный спазм, улучшает подвижность. Так, тебя зовут… — он посмотрел в свои записи. — Мэгги Ли, правильно?

— Я Мэдди.

— Здесь по-другому написано.

— Могу ли я заглянуть в свое досье или как это там называется? Я не сделала ничего такого, чтобы проснуться в смирительной рубашке!

— Не так быстро. Сначала дай разглядеть тебя получше.

Санитар уже развязывал Мэдди левую руку и удивленно поднял одну бровь, лукаво улыбаясь. Он издевательски медленно провел оценивающим взглядом от ее короткостриженой макушки до голых пяток.

— А ты горячая! Ладно, потом я разрешу заглянуть в эту бумажку, обещаю. Если будешь вежлива, послушна, нужно лишь не доставлять санитарам проблем и вести себя хорошо. Или если окажешь мне особую услугу. — парень стал развязывать ее правую руку и поднял свои лучистые глаза. — Я шучу. Сейчас нам предстоит научиться стоять и ходить.

Запоздалое осознание пришло в ее голову.

— Сколько времени я уже здесь лежу как овощ?!

Санитар забренчал пряжками, развязывая ремни на ее обнаженных лодыжках и сказал:

— Хм, дай посчитаю: раз, два… получается два месяца. Сейчас сентябрь.

Успокоительный препарат начал действовать и Мэдди не испытала бурной реакции от этой новости, хотя внутри все ее нутро бурлило от негодования. Санитар подхватил ее бесчувственное, легкое как пушинка, тело под мышки и усадил лицом к себе. Ее ноги не доставали до пола и безвольно болтались, ее глаза были на уровне его груди. Они бегали в поиске бейджика с именем санитара, но не находили.

Парень наклонился, заглянул в ее помутневшие глаза. Мэдди с трудом удавалось сохранять веки открытыми.