Ученица чародея
Шрифт:
Я начала молиться, а затем попыталась вспомнить, как во мне зарождался огонь, попробовала возродить тот жар, красной стрелой взметающийся по позвоночнику. Но тщетно, у меня только сильнее застучало в висках. Я старалась сознательно возродить в животе голубой поток, но ничего похожего на ледяной водопад не возникло, лишь холод отчаяния сковал желудок. Мои эксперименты оказались жалкими потугами. Единственной пользой от них было то, что желание выть на стены сменилось злостью на собственное бессилие и упрямой решимостью.
Наконец пришла горничная и позвала меня к ужину.
Перекрестившись
– А вот и наша красавица, – восторженно встретила мое появление графиня. – Мадемуазель де Клермон-Тоннэр.
Заметив у окна невысокую фигуру в черном, я сжала пальцы до хруста в костяшках. Сердце ухнуло и почти остановилось, ибо я увидела красноватую кожу лица, колкие черные глаза и бурые усы, торчащие щеткой. Графиня торжественно проговорила:
– Позволь представить тебе, Абели, нашего гостя – Жан-Мишель де Годфруа, барон Савойский. Господин барон был очарован вчера твоей красотой и только что имел честь просить твоей руки.
Глава 35
Я расхохоталась. Едко. Зло. Громко.
Графиня воззрилась на меня с изумлением, но не успела и рта раскрыть, как чернокнижник направился ко мне, попутно щелкнув пальцами перед носом мадам. Она застыла, как соляной столб, а я так опешила, что едва не подавилась собственным смехом. Что за черт? Магия?! Но ведь он должен был ее лишиться!
– Не ожидала, Абели Мадлен? – вкрадчиво спросил лекарь и, затворив двери, подошел почти вплотную.
Я отступила. За то недолгое время, что я его не видела, мсьё Годфруа иссох и невероятно похудел. Седой парик подчеркивал дряблость кожи и делал сорокалетнего лекаря похожим на старика. Красные кисти рук с внезапно костлявыми, удлинившимися пальцами напоминали страшные клешни, выступающие из черных бархатных манжет. Из темных глаз струилась беспощадная уверенность.
– Как вы посмели явиться сюда? Вы, мерзавец и негодяй?! – с отвращением воскликнула я.
– А ты святая невинность? – усмехнулся он и показал мне свои руки: – Посмотри, что ты сделала со мной, ведьма. Нравится? Теперь эти руки будут ласкать тебя, дорогая.
– Я скорее съем собственный башмак, чем выйду за вас, сударь! – процедила я. – И я не жалею о том, что сделала. Вы заслужили это тысячу раз.
– Тогда прикажи подать башмак под соусом бешамель, чтоб не подавиться, – парировал лекарь. – Графиня уже дала согласие на брак. Ей не терпится под благой личиной избавиться от тебя, дорогая. Всем не терпится от тебя избавиться, поверь мне.
– Вы – последний на этой Земле, кому я стану верить! – вскинулась я, боясь, что он говорит правду.
Ответом была лишь издевательская усмешка. Нет, я не позволю ему насмехаться надо мной. Пусть я слаба теперь, но и слабость можно обратить в силу.
– Что же, захотелось еще моей крови? Не налакались? – выпалила я. – Вас ждет разочарование – даром исцелять я больше не обладаю. Вспорите брюхо кобыле, от ее крови будет ровно столько же пользы, сколько и от моей. Зато намешаете целебных микстур для всего двора савойского короля. Наверняка хватит. Как и рога единорога из яичной скорлупы.
– Я
Я вспыхнула: откуда ему столько известно?
– Не ваше дело!
– Грубиянка. Ладно, мне все это только на руку. Глупость вкупе с магической силой – слишком опасная смесь. Теперь с тобой управляться будет гораздо проще. Я научу тебя покорности.
– Зачем я вам?!
– Видишь ли, дорогая, графиня дает за тебя пятьдесят тысяч экю и дом в Провансе. А я уже давно хотел оставить медицинскую практику. К тому же, коль скоро твоими силами я состарился, твоими же планирую и помолодеть. Говорят, молодая жена продлевает жизнь мужу в летах.
– Если не подсыплет яду…
– А вот на это, Абели Мадлен, ты не способна, – осклабился лекарь. – Хотя, если хочешь, можешь присоединиться к этому щенку в Консьержери. Камер на всех хватит.
Я похолодела, внезапно осознав, что арест Этьена не обошелся без участия проклятого чернокнижника. И в следующую секунду я кинулась на него, мечтая выцарапать глаза:
– Подлец! Как вы могли?! Это же ваш сын! Ваша плоть и кровь!
Мсьё Годфруа мгновенно поймал мои руки и, нависнув надо мной, прочеканил:
– Этот щенок не сын мне больше. Он – предатель и вор. Отцеотступник. Тот, кто предал один раз, уже достоин кары. Этьен сделал это трижды. Сначала ради своей тупой матери украл мои деньги! Мои! Те, что я годами берег, добывал п'oтом и кровью. Ради большой цели!
Я дернулась, чтобы высвободиться, но избавиться от смрадного дыхания в лицо и пальцев, вцепившихся крючьями в мои запястья, не вышло. Я отвела взгляд:
– Возможно, это был не Этьен…
– О, ты учишься лгать? Не трать попусту таланты! Этот щенок сам проговорился еще в Перуже, когда скандал устроил: «Ах, куда же ты дел несчастную Абели?» И ради тебя, упрямой девчонки, пошел против отца! – Лекарь сорвался на крик, брызжа слюной. – Потом Шамбери! Я бы не выглядел ослом перед всем савойским двором, если б щенок не помог тебе бежать. А в горах? Этьен не просто не встал на мою сторону, он готов был проткнуть меня шпагой. Мой первенец! Из-за юбки! И это сын?! Сын, говоришь?!
Я вжала голову в плечи и прошептала:
– Вы сами предали его веру в честь и благородство.
– Честь? Благородство? – прошипел чернокнижник. – Еще о святости вспомни. Все это чушь, придуманная одними людьми, чтобы дергать за ниточки других. В мире важна только целесообразность. Причина – следствие – результат. И ничего более.
– Для вас это чушь. Но душа, данная нам Богом, живет честью и благородством, а еще любовью и чистотой.
– Любовь. Чистота! Черт побери, какой бред! Люди корыстные, злые твари. Это по молодости я, дурак, верил, что надо нести любовь, ми-ло-сер-дие… Тьфу! Знаешь, чем меня вознаградили за то, что я исцелил в Бургундии целую деревню? Они меня же в болезнях и обвинили – мол, наслал порчу. А потом натравили инквизиторов, устроили охоту, как на поганого пса! И хоть бы одна душонка помогла… Не-ет. «Ату его! – кричали они. – Хватай колдуна! На костер!» Предатели. Все как один.