Учебник рисования
Шрифт:
— Где же были в это время вы, Соломон Моисеевич? — поинтересовалась Елена Михайловна. — Вы, насколько понимаю, учитель Голенищева, обязаны были отвечать за него.
— Соломон Моисеевич сидел в кресле, закрыв лицо руками.
— Как это на тебя похоже, Соломон, — сказала Татьяна Ивановна, — лишь бы в сторонке отсидеться. Жена по магазинам бегает, сумка килограммов двадцать весит, а профессор в кресле сидит, лицо закроет — я, мол, ничего не знаю.
— Наверное, сегодня этому декану стыдно, — сказала Лиза, — он видит, как Леонид теперь раскрылся.
— Полагаю,
— Они заставили смеяться весь мир!
— Вам бы все паясничать, — неожиданно сказала Татьяна Ивановна. — Дурни юродивые.
Все разом замолчали. Стало слышно, как шамкает старый Рихтер, пережевывая непослушной челюстью салат. Татьяна Ивановна развила свою мысль.
— Раньше веселились по-доброму. Соберутся во дворе, гармонь принесут и поют хором. Всем хорошо, весело. Помню, как дядя Вася играл — не хочешь, а запоешь! С других дворов приходили слушать. У нас, в деревне Покоево, от души веселились — вы так не умеете. Соберетесь — и кривляетесь. Или чужое добро считаете. И шутки у вас уродские.
— Юродство есть путь к блаженству, — добродушно сказал Голенищев.
— Первая заповедь блаженства, — процитировала Инночка, — гласит: блаженны нищие духом.
— Блаженны нищие духом? — Соломон Моисеевич с удовольствием внедрился в беседу. — Хм, понимать отказываюсь. Идеал развития человечества — духовно богатая личность. Да, — он призвал гостей восхититься этой перспективой, — будем стремиться к богатству личности! — Рихтер немного помедлил, пережевывая салат, и добавил: — Каждую минуту!
— У нас в деревне тоже дурачки были, — продолжала Татьяна Ивановна, — помнишь, — обратилась она к Кузнецову, — помнишь, рядом жил Юрка-дурачок? Так он людей по-доброму веселил и никакого личного богатства не просил. И в Париж не ездил.
Кузнецов задумался, какого Юрку имеет в виду тетя Таня. Алкоголика Юрку, того, который зарезал жену, но, отсидев два года, попал под амнистию, этого, что ли? Юрка развлекал соседей незатейливыми своими шутками: пел матерные частушки и показывал прохожим язык. Однажды его нашли повешенным на березе, и посиневшее лицо его с высунутым раздутым языком осталось в памяти жителей деревни. Бабки утверждали, что его повесили милиционеры из райцентра, повесили за правду, за то, что он, не глядя на погоны, высказывался резко и отчаянно. И про партию выражался, говорили бабки, вот и удавили Юрку, правда-то, она глаза колет. Однако вряд ли, подумал Кузнецов, она этого Юрку имеет в виду. Может, еще какой был? Правда, в Париж Юрка точно не ездил.
— Не духовная нищета, но нищета, возникшая вследствие служения духовному, — сказал Соломон Моисеевич, кушая салат. — «Блажен тот, кто сделался нищим по велению духа» — вот как следует читать.
— По велению духа ты и жену сделал нищей, — сказала Татьяна Ивановна, — всю жизнь сидел в кресле, лицо руками закрывал. И шутки у вас дурацкие, и зарплаты никакой.
— По велению духа! — восхитилась Инночка. — Именно так!
— Глупости! — отрезала
— Увы, — развел руками Голенищев, — сказано прямо наоборот: посмотрите на птиц небесных, они не сеют, не жнут. И мы, искренние юродивые, российские интеллигенты, должны вести себя так же.
— Но говорится не о теле, а о душе, — и Лиза удивилась своей храбрости, говоря свободно со взрослыми, — не копите в душе сокровищ, раздайте их. Труднее расстаться с душевными приобретениями, чем с материальными. Опорожняйте душу, пусть душа станет нищей, вот что сказал Христос.
— Вы трактуете слова Христа, как высказывание против богатства личности? Хочу предостеречь, милая Лиза, вы на неверном пути. — Рихтер даже салат жевать перестал и предостерегающе поднял палец. — Я объясню сейчас…
Однако их разговор был прерван женскими криками.
— Что это? — осведомился Соломон Моисеевич. — Кажется, зовут, кхе-кхм, на помощь?
— Соседи веселятся. Вот вам, Татьяна Ивановна, и народные гулянья.
А женщина все кричала. Нехороший был крик, так кричат от боли.
— Говорят, там притон.
— Притон? — полюбопытствовал Соломон Моисеевич. — И кто живет в притоне?
— Проститутки живут.
— То есть как, проститутки?
— Женщины, — пояснила Елена Михайловна, — торгующие своим телом.
— За деньги?
— Именно за деньги. Не очень большие деньги, полагаю, но все-таки деньги.
— Теперь такая инфляция, — заметил Голенищев, — что это практически альтруизм.
— Какая низость, — высказал свое мнение по этому вопросу Соломон Моисеевич, — это абсолютно аморально. Надо милицию пригласить.
— Не станет милиция связываться. Привыкли.
— Вы хотите сказать, — Рихтер поднял брови, — что унижение людей, моральная нечистоплотность — стали нормой? Никогда не поверю!
— Я с ними поговорю, — сказал Павел и встал.
— Сиди, — сказал Кузнецов, — не хватало, чтоб на свадьбе глаз подбили. У меня друг на свадьбе ввязался в историю. — Он осекся, сообразив, что скажет лишнее. Его опыт никак не совпадал с опытом других гостей. Расскажи он им про драку на свадьбе Сникерса, про нож, который он в последний момент выбил у отца невесты, то-то бы они разахались. Небось, нож держали в руках, только когда бутерброд маслом мазали.
— Все-таки надо позвать милицию, — воззвал к присутствующим Соломон Моисеевич, — я определенно настаиваю на своем мнении.
— Вот ты и позови, — сказала Татьяна Ивановна, — вечно других подначиваешь.
— Я подначиваю? Просто не знаю номер телефона.
— Всегда все должны делать другие. А ты, барин, приказы шлешь.
— Никогда не звоню в милицию, — надменно сказала Елена Михайловна, — я милицию презираю.
— Я выйду и поговорю, — сказал Павел. — Сейчас.
— Успокойтесь, в проститутках ничего опасного нет.
— В конце концов, лучше проститутки в соседях, чем ГБ.
— Да уж, не тридцать седьмой год.