Учебник рисования
Шрифт:
— Я не верю в это, — сказал интеллигентный анархист. — Это фашистская пропаганда.
— Наверняка пропаганда, — сказал Колобашкин. — Кому нужен Антонов-Овсеенко, зачем его арестовывать?
— Я рекомендую прочесть Троцкого. Вот человек, который давно все понял.
— Сейчас, — сказал Колобашкин, — вот сейчас я почитаю.
— У меня есть судьбоносные брошюры этого гордого человека. Ты читал «Испанская революция в опасности»?
— Нет.
— А «Роль забастовок в революции»? «Проблемы левой оппозиции»?
— Не читал.
— Как же ты будешь воевать?
— Засунь их себе в жопу, товарищ.
На этом кончилась другая беседа.
На третий день анархист сказал так.
— Махно сражался с богатыми. А мы здесь готовы замириться с одними богатыми, чтобы победить других богатых. Все перепуталось.
— Еще не видел, чтобы богатые сражались, — сказал Колобашкин.
— Махно сражался с их наймитами.
— А ты — чей наймит?
— Я — сам себе командир. Это коммуна равных. Viva nosotros! — сказал анархист.
— Ну, вы даете.
— Поэтому я горжусь страной, которая подарила миру Махно. Я обнимусь с представителем этой страны, — и один анархист обнял другого анархиста и поцеловал в губы, — спасибо тебе, товарищ. Спасибо, Опанас.
— Вы что, пидорасы? — спросил Колобашкин.
— Нет, мы анархо-синдикалисты. Слыхал про таких?
— Много вас разных, разве упомнишь. Вы — ПОУМ или ПУПС? Еще есть какая-то партия «синие носы». Вы не из этих?
— Не смейся, товарищ, — сказал интеллигентный анархист, — Какой ПУПС, какие еще носы. Все гораздо серьезнее. Товарищ из СНТ, а я присоединился к ПОУМу, поскольку считаю, что от политической власти анархисты не должны отказываться, несмотря ни на что. Если мы не возьмем власть, ее возьмет либеральная буржуазия. А либеральная буржуазия неизбежно передаст ее фашистам. Мы противники теорий, которые ставят анархистов вне политики. Раньше я состоял в Блоке рабочих и крестьян, блоке Троцкого. У меня есть уверенность в том, что ядро ПОУМа сформировано из политически развитых людей.
— Это хорошо, — сказал Колобашкин.
— Если хочешь знать, мы были близки к победе. Вопрос стоит следующим образом: если сегодня не заберем власть — демагоги предадут идею.
— Так берите власть, если так.
— Мы уступаем силе, вот и все. Мы вынуждены идти на компромиссы. Решения здесь принимают люди морально нечистоплотные. Знаешь, это отчаянное чувство одиночества, когда ты один знаешь правду и можешь ее выкрикнуть, а тебе не дают.
— Один человек не может знать всю правду. Выходит крикун на трибуну — прикажешь ему верить? Правду знает народ, не надо мешать народу. Я состою в СНТ, — сказал грубый анархист, — и не верю в политические махинации. Наш лозунг: Не голосуй!
— Народ знает правду, но не может ее выразить, — сказал анархист троцкистской ориентации. — Если мы победим, в каждом штабе найдется человек, который захочет говорить от имени народа. Тогда тебе придется голосовать.
— Еще бы, — поддержал его Колобашкин.
— За что мы сражаемся? — спросил интеллигентный анархист, и немедленно получил ответ грубого анархиста:
— За свободу!
— Верно, а за
— Пока голосовать будешь, всех перестреляют.
— Но голосовать надо. Надо определиться. Вот ты, например, кто? — спросил анархист у Колобашкина, — коммунист?
— Нет, — сказал Колобашкин, — куда мне.
— Может быть, ты анархист — и сам об этом не знаешь? Может быть, ты — стихийный бакунинец, как думаешь?
— Вряд ли.
— Или ты за богатых? За новую форму порабощения человека?
— За что?
— Я пошутил, друг. Из тебя слова не вытянешь, вот я и решил тебя расшевелить. Ты за богатых — или за бедных? Я вижу, ты не интересуешься политикой. Заметь, мой друг, если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой — это еще Ленин сказал. Надеюсь, хотя бы Ленина ты знаешь? Твой товарищ, лейтенант Лукоморов, показался мне более образованным человеком. Я дал ему статью Троцкого. Ты бы видел, как горели глаза товарища Лукоморова! Жаль, что он отсутствует сегодня, он бы принял участие в нашей беседе.
— Товарищ Лукоморов болен, — сказал Колобашкин, — спирта обкушался пополам с хересом, теперь блюет. Не может придти.
— Жаль, мы бы поспорили. Мы сражаемся за то, чтобы каждый имел свои прогрессивные взгляды, был независимой личностью. Ты говоришь одно, я — другое, но стоим мы плечом к плечу. Вот за это, друг, мы готовы умереть.
— А, — сказал Колобашкин, — теперь понятно.
— Между прочим, — сказал анархист, — уборка сахарной свеклы в анархо-синдикалистких коммунах на тридцать процентов выше, чем в остальных хозяйствах Астурии.
— А везде сколько убирают?
— Вообще не убирают. Война идет.
— И на войне есть хочется.
— Только не свеклу, — и анархист засмеялся, — Негрин небось не свеклу кушает.
— Негрин скушает идею свободы! — сказал интеллигентный анархист с надрывом.
— Маркс писал, — сказал другой анархист, — что от анархии прямая дорога к мелкобуржуазности. Многие, к сожалению, пошли этим путем.
— Ты ошибаешься, товарищ, — сказал другой анархист, — Маркс не писал этого.
— Нет, писал. Сегодня ты вступил в политический диалог, стал искать компромиссы, завтра тебе придется договариваться с богатыми проститутками. Продали революцию.
— Мы спросим у товарища Герильи.
— О проститутках? — грубый анархист засмеялся.
— Мы спросим ее о позиции Карла Маркса.
— Она что, и с Марксом тоже спала? — спросил грубый анархист.
— Ты не должен так говорить. Стыдно. Можешь говорить что угодно про Негрина или Асанью, пожалуйста. Ты не имеешь права оскорблять Марианну Герилья. Она — воплощенная революция.
— Согласен, она — воплощенная революция, и Рихтер — тоже. Две воплощенные революции. И дерут их все, кому не лень.