Учебник рисования
Шрифт:
Газета, осветившая эту культурную акцию, стала предметом спора Татарникова и Рихтера.
— Обратите внимание, — заметил профессор Татарников, прихлебывая водку, — что дискурс свободы (извините за выражение) выражается в создании помойки. Не находите странным, что свобода воплотилась именно в свалке?
— Рано или поздно, — значительно сказал Рихтер, — они почувствуют недостаток смысла в своих нелепых вещах — и обратятся к платоновской философии.
— Ошибаетесь, простейшие организмы живут долго. Деструкция не поддается деструкции: нельзя обессмыслить бессмысленное. Свобода неуязвима.
— Если разрушить Сикстинскую капеллу, — сказал Рихтер, — останутся руины Сикстинской
— Как вы с такими здравыми суждениями, — сказал в ответ злой Татарников, — находите смысл в коммунизме? Если бы светлый коммунизм хоть в теории существовал, его бы не могли исказить до такой мерзопакостной дряни. Теория привела к полной неразберихе потому, что в ней изначально смысла не было.
— Разрушенный человек — жалкое зрелище. Следует различать жалкое — и бессмысленное. Старый больной, беспомощный человек, такой, как я, — трагическим голосом сказал Соломон Моисеевич и оглянулся в сторону кухни, где Татьяна Ивановна гремела кастрюлями, — никому не нужный человек содержит в себе, как проект, светлое и гордое молодое начало.
— Думаете, есть где-то чертежи грядущих храмов разума, Соломон?
— Полагаю, да, — надменно ответил Соломон Моисеевич.
— Так постройте их, Соломон, — подговаривал дряхлого друга Татарников. — Покажите молодежи, как надо.
— И построю! — возвысил голос Рихтер. — Новый храм будет построен, увидите!
— Ох, эти утописты, — и водка булькала, исчезая в горле Татарникова, — волю дай, вы еще не то построите. Они-то от глупости пакостят, а вы для чего?
— Однажды, — сказал Рихтер, — идея уже спасла мир. Спасет снова.
— Когда же это, — спросил Татарников, — авангард идей мир спас? Наполеоновские войны в виду имеете? Или Третий рейх? — и ехидный историк смеялся.
— Я имею в виду, — торжественно сказал Рихтер, — проект мировой империи свободы.
Рассуждая о новой реальности, искушенные люди (Голенищев, Пайпс-Чимни и прочие) прибегали к аргументам историческим, вспоминали, что именно авангард противостоял нацизму. Вспоминали о так называемом дегенеративном искусстве — то есть об истребительной политике нацистов в отношении авангарда. Однако, говорили искушенные люди, либеральное мышление в конце концов победило фашизм и новый мировой порядок основан на либерализме. Вот и получилось, что авангард явился прологом к новому миру. Так кто же победил, — допытывались их слушатели. — В каком социальном строе воплотился авангард? Понятно в каком, отвечали им, в глобализации и воплотился. Так значит, Малевич и компания хотели именно власти корпораций и мирового правительства капиталистов, а не социалистического Интернационала? Рассуждения были настолько запутанны, что участвовать в спорах пропадала охота. Поминали и религиозную подоплеку, и партийную. Поминали евразийство и принцип Трубецкого, мондиализм, поиск изначального и т. д. Голова кругом пойдет, если все подряд слушать.
Пока шли дискуссии, новый мир усердно строился, инсталляция росла и росла. Мировая империя была почти построена — и мировое правительство формировалось. Исходя из потребностей новой конструкции были сформулированы новые требования к искусству, идеологии, морали и новые принципы взаимоотношений труда и капитала. В набросках Маркса к «Капиталу» эти принципы уже были обозначены — на тот случай, если социалистические революции потерпят поражение. Труд перестал быть антагонистическим субъектом
Чем дольше Павел Рихтер думал об этом, тем более укреплялся в мысли, что искусство двадцатого века есть однородный процесс, который лишь выдает себя за множественность течений. Как это бывает с людьми не особенно образованными, он брался то за одну книгу, то за другую, ему казалось, что еще немного — и он увидит общий замысел происходящего. Он отыскивал в отцовской библиотеке (в том, что осталось от библиотеки) книги с пометками отца, брал наугад Милля или Смита, Маркса или Токвиля и сравнивал их с моралистами Средневековья.
— Ничего не изменилось, ничего, — говорил он, держась за виски, совсем, как его дед. — Понимаешь ли ты, — сказал Павел Юлии Мерцаловой, — что Джаспер Джонс, Лактионов, голливудские фильмы и сталинские высотки — одно и то же? Гитлеровские штандарты и этот дурачок, который в женском платье танцует, — это все явления одного порядка.
— На первый взгляд не очень похоже, — она склонила голову и смотрела на Павла, улыбаясь.
— Я докажу тебе, — говорил Павел волнуясь, а она улыбалась, поощряя его улыбкой.
— Существует идеологическое искусство общества, основанного на экономическом и политическом неравенстве. Потребность в таком искусстве возникает в связи с переходом от монархического способа управления к демократическому: нужно показать гражданам, что они живут в прогрессивном и великом государстве. Соцреализм, как мы его помним по брежневскому времени, есть одна из модификаций капиталистического реализма. Какими средствами это искусство делается: методом реалистического изображения, абстракции или поп-арта — безразлично.
— Звучит, как цитата из марксистского учебника, — поморщилась Юлия Мерцалова, — сформулируй иначе.
Но иначе сказать не получалось.
— Лицемеры, — сказал Павел, имея в виду авангардистов, — продажные лицемеры.
— Это оттого, что ты не можешь с ними дружить, — сказала Юлия, — если бы ты мог с ними дружить, может быть, они оказались бы не такими противными.
— Осточертел этот авангард, — сказал Павел своей возлюбленной, — они служат богачам, лебезят перед спекулянтами, но притворяются свободными. Знаешь, бывает такой тип хамоватого лакея — это и есть авангардист.