Участь Кассандры
Шрифт:
Иван Иванович, насколько я знала, был полнокровным, тишайшим фармацевтом и ухитрился в бурное время удостоить «кончины мирныя, непостыдныя» – умер от сердечного приступа прямо на ступенях своей аптеки. Как бы то ни было, предупреждения благонамеренной соседки не оказали на меня действия. Я расписалась с Арсением и переехала к нему. В ЗАГСе на банальный вопрос бойкой регистраторши он ответил, смиренно потупясь:
– Видите ли, дитя мое, я вам так отвечу. Раньше, заглядывая к себе в сердце, я видел только всякий хлам и мышиное кало. Теперь там живет эта женщина, поселилась, представьте, без ордера, и живет, сидит с ногами на диване, жрет мармелад. А я в свое сердце вынужден входить со стуком: «Вы позволите»? А она мне: «Пожалста-пожалста, только калоши снимите»! Должен же я как-то эту ситуацию разрешить? Женюсь, куда деваться!
«Дитя», на удивление кротко выслушав бредовую исповедь жениха,
В нашем счастье было третье лицо. В кухне отдельной двухкомнатной квартиры Арсения жила Вава. Таким старорежимным прозвищем именовалась сухая, сморщенная, как черносливина, старушка. Кем она приходилась Дандану, я уяснить никак не могла. Была ли она его нянькой или принятой когда-то на службу и зажившейся кухаркой, или приходилась ему родственницей? Несмотря на свою внешнюю дряхлость, Вава бойко вела домашнее хозяйство, что было очень кстати – несмотря на высокий статус «редакторской жены», я не хотела оставлять службу в издательстве. Незаметно, как истинный домовой, она скользила по комнатам, смахивала пыль, мыла полы, стряпала, подавала, относила белье в прачечную. Впрочем, на улицу выходить не любила, предпочитала сидеть в кухне на своем топчанчике и, шустро побрякивая спицами, вязать толстый шерстяной носок. Вязала носки она очень быстро, и больше, кажется, ничего вязать не умела. У Арсения скопился целый склад этих незатейливых предметов туалета, он дарил их друзьям, хранил в них старинные елочные игрушки и затыкал щели в оконных рамах, но носки все продолжали прибывать.
Насколько я могла судить, Арсений и Вава обожали друг друга. Он первой читал ей новые стихи. Слушая заумь, которая даже у бывалых читателей вызывала оторопь, старуха вздыхала, крестилась и время от времени пророняла слезу. Арсений подшучивал над Вавой в своем стиле. Бывало, привязывал тесемки ее фартука к кухонной двери, пока она чистила картофель, и старушка не могла понять – что там хлопает и не пускает ее за спиной? Однажды Арсений заявил Ваве, что согласно последнему правительственному постановлению готовить следует не на воде, а на чернилах и в доказательство приволок в кухню трехлитровую бутыль этого продукта. Упрямица, правда, шутки не поддержала и не сварила подопечному синего борща, а заявила, что лучше пойдет в Сибирь, чем подчинится такой чепухе. В общем, гармония в этом доме царила полная, и я опасалась, что мое появление внесет определенный диссонанс. Но нет, Вава приняла меня с восторгом. Впоследствии я узнала, что она на дух не переносила бывшую жену Арсения, красавицу Эстеллу, и очень боялась, что они сойдутся вновь.
Эстелла, конечно, не была француженкой, как заявил мне Дандан при первой встрече. Она просто любила говорить на плохом французском, носила только парижские платья от Пакэна, шикарно грассировала и курила папиросы с золотым ярлыком.
– Словно бы дворняжку под пуделя обрили и на выставку послали, а когда не дали медаль – очень обиделись и даже в амбицию впали, – так пояснила мне свое отношение к экс-хозяйке Вава, и я с удивлением поняла, что не так проста эта старушка, как кажется. Мне пришлось в этом убедиться еще раз, когда я перевезла свою мебель. Ни с одним из предметов я не готова была расстаться, они представляли для меня ценность большую, чем просто стол, шкаф, кресло. Арсений с потрясающим знанием дела предложил мне прикрутить лишние вещи болтами к потолку.
– Тогда они не займут лишнего места, не будут подвержены повреждениям, усушке и утруске, а станут радовать твой взор круглосуточно, о роза души моей! Сегодня же приглашу мастера!
Он демонически захохотал, закурил изогнутую трубку и ушел на службу. А я осталась посреди мебельного стада, и тут из кухоньки тихой мышью выбралась Вава.
– Найдем, найдем куда поставить, – шепнула она мне ласково. – Таких вещей не найти сейчас, все из фанеры, а это работа мастера, с прежнего времени. Поди-ка за мной…
Первая комната служила нам гостиной и столовой, вторая была спальней, кабинетом, библиотекой… Одну из стен целиком занимал огромный, тяжелый книжный стеллаж, который невозможно было ни пошатнуть, ни сдвинуть с места, который, казалось, вырублен был из целого куска дерева и намертво врос в пол, в стену, в потолок.
– Задвинь штору, дружок, – попросила меня Вава, и я, дивясь причудам старухи, запахнула тяжелый занавес цвета молодой травы. – А теперь…
У нее в пальцах – в пальцах, обтянутых складками сухой, пергаментной кожи, – оказался затейливый ключ с фигурной бороздкой. Им старуха ткнула куда-то, повернула с некоторым усилием… И все волшебным образом пришло в движение. Послышался тихий скрип, и холодок пробежал у меня вдоль позвоночника, корни волос стали болезненно чувствительны. Так могло бы стонать
Легкая, как сухой осенний лист, рука Вавы подтолкнула меня в спину. Я сделала шаг, потянула на себя потайную дверцу… За ней было очень темно, тянуло холодом.
– Темно, – прошептала я.
– Сию секунду, – ответила Вава и с неестественной для ее возраста прытью принесла мне свечу в бронзовом подсвечнике. Подсвечник, украшенной какой-то вакхической женской фигурой, до сих пор скромно жил в кухне, но теперь он имел заговорщицкий вид, и разнузданная полуголая девица, казалось, мне подмигивала. Быть может, ей уже приходилось освещать путь в некую тайную комнату?
Комната оказалась узкой и длинной, как пенал, каменные стены были увешаны старыми, вытертыми коврами.
– Что это? – обернулась я к Ваве. Она следовала за мной. В дрожащем свете свечи ее лицо изменилось так, что я вздрогнула. Оно помолодело, стало мягче, разгладились глубокие морщины на щеках, и младенчески-голубые, мутные глазки старухи получили новый цвет, новый блеск. – Это что, кладовая?
– Милая моя, какая же это кладовая? Кто ж строит кладовую в библиотеке? Сроду она здесь была, предназначалась для инкунабул… Для книг старинных, бесценных, поняла? Дом дед мой строил, снаружи невозможно понять, что здесь есть помещение. Много секретов тут хранили, но главного не сберечь по тайникам, не схоронить в камне…
– Ваш дед?
– Наш, – с улыбкой передразнила меня старуха. – И дом был мой, не две комнаты с кухней, а весь дом. Не напрягай головушку. Графиня Бекетова, рада знакомству…
Кажется, я огляделась, чтобы увидеть рядом графиню – тонкую, в кринолине, с веером из страусовых перьев. Вава засмеялась, хрипло, как закаркала.
– Это я. Варвара Дмитриевна Бекетова. Графиня Бекетова. Фрейлина императрицы.
– Да, но как же… – только и смогла прошептать я, не оглядывая, но восстанавливая в памяти заляпанный жиром передник Вавы, тонкую седую косичку, завязанную грязной ленточкой, растоптанные туфли и делано-простонародный выговор.
И, присев на кресло ввиду разверстой тайной двери, графиня рассказала мне свою историю, невероятную и обычную, столько же соответствующую не то что духу, а самому дыханию эпохи, сколь и моя собственная, столь же, как и моя, похожую на сказку.
Графиня Варвара Дмитриевна рано осиротела, выросла под строгим надзором тетки – матушки-настоятельницы женского монастыря, но вопреки данному воспитанию характер имела независимый и свободолюбивый. Замуж выходить отказалась наотрез, искателей руки спроваживала со смехом, в свете блистала многочисленными талантами. Она состояла полноправным членом историко-философского общества, она пела, умела подчинить своей воле капризную плаксу-акварель, за право напечатать новые стихи графини ссорились редакторы литературных журналов и в Москве, и в Петербурге. Кроме ума и таланта, Всевышний наградил Бекетову добрым сердцем, неравнодушным к страданиям. Она много тратила на благотворительность – тратила с легкостью, ибо состояние ее было огромно. Ну, не только, конечно, поэтому… Особенно неравнодушна Вава оказалась к бедным художникам. Молва связывала ее имя с молодым живописцем, впоследствии знаменитым, даже великим. Поговаривали, что служитель кисти охотно пользуется благосклонностью графини во всех возможных смыслах, в том числе и в финансовом. Это довело ее даже до скандала, графине пришлось оставить почетную должность фрейлины и провести год в подмосковной деревеньке, дабы заставить умолкнуть злые языки. Но все это были забавы молодости. В последние годы перед революцией стареющая графиня жила тихо, уединенно, почти не выезжала и никого у себя не принимала. У Варвары Дмитриевны появилась компаньонка. Неизвестно откуда взялась эта худенькая, скромная девушка, но всякий любопытный мог бы усмотреть разительное сходство между Наденькой (так звали компаньонку) и портретом, висевшим в столовой, портретом, изображавшим саму Варвару Дмитриевну в юности. Графиня по-прежнему находила особый смысл в великодушных поступках, но теперь простирала свою доброту исключительно на ближних. Вся прислуга, когда-либо служившая у Бекетовой, на нее молилась. Графиня давала горничным приданое, крестила их детей, помогала дворецким и кучерам обзавестись собственным делом, на свои деньги кормила, лечила и учила всех домочадцев своих слуг. На антресолях ее дома жила в праздности и сытости ее бывшая экономка по фамилии Симакова. Крестьянка Тверской губернии, вдова, она была ровесницей и тезкой Варвары Бекетовой. Три года назад она, упав с подоконника, сломала обе ноги и теперь не могла работать, да и вообще почти не двигалась.