Участь Кассандры
Шрифт:
Дом, крытый красной черепицей, в самом деле походил на крестьянский, но был необычайно опрятен. Я ожидала каких-то особых церемоний – человек любит напустить туману там, где пред ним встает нагое, несомненное чудо. Но нас привели в чистенькую горницу, где в уголке чинно сидела в кресле с высокой спинкой женщина в черном одеянии. Она приветствовала нас кивком головы, и тут только я увидала, что это старуха. Простая старуха с некрасивым, землистого цвета лицом, крючковатым носом, пустыми бельмами слепых глаз. Разочарование было столь болезненно, что я не сдержала тяжелого вздоха, и старуха его услышала. Конечно, у слепых
Она засмеялась – молодым, девичьим, ребяческим даже, смехом. Словно коротко прозвенел и упал в траву колокольчик. За спиной у меня послышались шорохи, шепотки… Оказалось, у дверей толпится человек десять. Оказалось, Ирина, моя спутница, тоже отошла к дверям, и я стою одна перед слепой старухой. Одна, посреди комнаты, как на ладони у нее, на широкой, шершавой ладони.
– Выйдите все! – приказала старуха.
Топот ног за спиной подтвердил, что приказ ее исполнен. Я не шевельнулась, потому что знала – он ко мне не относится.
– Поди сюда, присядь, – предложила крестьянка, указывая на низенькую скамеечку. – Вот, значит, пришлось повидаться. Зачем пожаловала-то?
Удивительно – она ведь не могла говорить по-русски, а я совсем не понимала по-болгарски, несмотря на родственность этих языков. Как мы разговариваем?
– Елена-Елена, что же ты сделала со своей жизнью? – продолжала пророчица с материнской грустью. – Что же ты натворила, глупышка?
Я хотела ответить, я хотела встать и уйти, но отчего-то разрыдалась, уткнувшись ей в колени, в теплую шерстяную ткань, пахнущую свежим хлебом и пылью. Я плакала, словно на собственных похоронах, я вспоминала всю свою нелепую, зря проведенную жизнь, я рассказывала ей, этой деревенской бабке, про свое сиротство, про страх перед враждебным миром, про обиды свои! Юность по колено в крови, насилие, любовь и обман Арсения, о котором я думаю все эти годы, которого люблю, как прежде! Долюшка моя, долюшка горькая! Когда ж я тебя до дна выхлебаю, когда сердце мое успокоится?
– Не плачь больше, не надо, – носовым платком из грубого холста старуха на ощупь утерла мне глаза и щеки, как маленькой, вытерла нос. – Велики твои грехи, Елена. Но ты отмечена высшей печатью…
Она говорила долго, но я не вслушивалась, боролась с приставшей вдруг икотой. Кажется, старуха просила меня одуматься, начать новую жизнь, родиться заново… Обычные благоглупости! Но кое-что в ее словах…
– А как увидишь свою внучку, кровь от крови твоей, как и ты, помеченную, – откроются для тебя двери царства заветного, и будет там вечная жизнь, вечная молодость, вечная и чистая любовь…
Сомнений не было. Болгарская пророчица обещала мне смерть сразу после появления на свет моей внучки. Я не собираюсь жить вечно, это противно здравому смыслу. Но в моих силах отсрочить собственную кончину, отменив предполагаемое потомство раз и навсегда!
Глава 7
Мой сын хорош собой, высок, молод. У него пока не было женщины, он застенчив. Но дурное дело нехитрое! Моими врагами стали девушки. Любая из них – худая, полная, красавица, уродина, дура, умница, манерная студентка университета или разбитная колхозная доярка – могла принять семя моего сына и забеременеть моей смертью. Принести мне в раздутом, как глобус, животе, мою смерть и наивно ожидать, что я ее полюблю. Моя власть над сыном велика.
– Бабьи фантазии, – отрубил Блинов. – Ладно, если тебе так нужно… Кое-что придумаем.
И он придумал, через несколько дней мне позвонила женщина-врач. Необыкновенно звонким, серебристым голоском она сообщила, что готова решить мою маленькую проблему.
– Аппендицитом ваш сын не страдает?
– Да, недавно был приступ, – сказала я, понимая, что от меня ждут именно этого ответа.
– Нужно вырезать. Перитонит – неприятная штука. А попутно мы сделаем… В общем, произведем еще одно маленькое вмешательство. Вазэктомия. Зачатие исключается.
– Наверное, сложная операция?
– Нет, что вы! Простая, но дорогостоящая. Это вам обойдется…
Она назвала сумму, понизив голос, – вероятно, эта сумма была для нее запредельной. Но я только улыбнулась. Это цена моей жизни, дурочка с серебряным голосочком! Ездить тебе на «Волге», приобретенной у спекулянта по двойной цене, ведь именно на это ты хотела потратить свой незаконный гонорар? Мне жаль тебя и не жаль денег.
Но сквозь щекочущую радость я ощущала смутное беспокойство. Мы договорились – послезавтра Вовку кладут в больницу, я передаю половину денег, другая половина – при выписке. Положила трубку, и тут беспокойство переросло в страшную уверенность. Опрометью кинулась я в комнату сына.
Он сидел на кровати и смотрел на меня так, словно видел впервые. Телефонная трубка валялась на тумбочке, издавала тихие гудки. Машинально я взяла ее, теплую, покрутила в пальцах и водрузила на жалобно звякнувшие рычажки.
– Зачем? – спросил меня сын.
Продолжая поглаживать трубку, я объяснила ему все.
– Но почему ты сразу не рассказала? Не попросила меня? Почему я должен узнавать об этом вот так? И что – ты бы потом мне ничего не сказала?
– А ты бы согласился? Добровольно?
Мне казалось, я загнала его в угол этим вопросом…
– Да, согласился бы. Но сейчас… Сейчас я уже не знаю.
– Что ты хочешь сказать?
Он уходил, ускользал от моей власти, становился чужим с этим своим новым взглядом, с независимыми плечами, с горестной складкой губ! И я взглянула на Володю, как в детстве, как в юности на него смотрела, чтобы добиться послушания. Под алмазным моим, лучевым взглядом Вова дрогнул. Я усилила напор, он сопротивлялся, но вот плечи дрогнули и опали, глаза наполнились ртутным блеском, разъехались плаксиво губы… Он был подчинен. Я поцеловала его, уложила, подоткнула одеяло… Я принесла сыну липового чаю и спела колыбельную песенку. Он снова был моим послушным маленьким мальчиком.
А утром я обнаружила его отсутствие. Раскрытая постель, растерзанный шкаф. Володя прихватил с собой все, что успел. Кое-что из одежды, документы, деньги, несколько дорогих безделушек, в том числе Вавино колечко с бриллиантом и ее же солонку! Предполагал ли мой бедный мальчик их продать, чтобы оказаться как можно дальше от меня? Не знаю. Эти вещи слишком дорогие, слишком приметные, чтобы от них можно было легко избавиться. Я найду сына быстрее, чем он успеет выговорить слово «комиссионка».