Уцелевший
Шрифт:
Ада нет. Рая нет.
И его вдруг осеняет, что теперь для него все возможно.
Теперь ему хочется всего и сразу.
Я закрываю папку и кладу ее обратно в общую кучу.
Только между нами, говорит агент, каковы шансы, что я не покончу с собой в скором времени?
Они смотрят на меня сквозь джин-тоник, мертвые лица с запавшими глазами, мертвые лица из моего прошлого, на фотографиях, сделанных в рамках правительственного расследования, под стаканом с моей выпивкой. После таких вот мгновений жизнь кажется синекурой.
Я наливаю себе еще.
Закуриваю
Нет, правда, теперь у меня в жизни нет смысла, нет цели. Теперь я свободен. Плюс к тому я законный наследник двадцати тысяч акров земли в центре Небраски.
И снова я чувствую то же самое, что чувствовал там, в полицейской машине, что везла меня в центр десять лет назад. Я снова слабый. С каждой минутой я все дальше и дальше от собственного спасения. Я бегу от спасения — в будущее.
Покончить с собой?
Я говорю: нет, спасибо.
Торопиться нам некуда.
30
Все утро я объясняю полиции, что, когда я уходил, психолог была жива и здорова — чистила кирпичи возле камина в малой гостиной. Проблема в том, что дымоход не открывается нормально и дым выходит прямо с переда. Люди, на кого я работаю, жгут сырые дрова. Я объясняю полиции, что я невиновен.
Я никого не убивал.
Согласно моему расписанию, я должен был чистить кирпичи вчера.
Вот так проходит мой день.
Сперва полиция пытается выбить у меня признание, почему я убил психолога. Потом звонит агент и обещает мне все блага мира. Фертилити, Фертилити, Фертилити вносит существенную дисгармонию. Скажем так: мне не нравится то, чем она зарабатывает на жизнь. Плюс к тому я пока что не знаю, какие несчастья и горести ждут меня в будущем.
Так что я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.
Я объясняю полиции, что, когда я вернулся, психолог была уже мертва — лежала лицом вниз на кирпичах у камина в малой гостиной, и ее черные брюки-капри собрались в складки на заднице. На ней была еще белая блузка навыпуск с рукавами, закатанными до локтей. В комнате было не продохнуть от смертельного газообразного хлора, и психолог по-прежнему сжимала в руке губку — в своей мертвой белой руке, похожей на дохлую рыбу.
Я забрался в дом через окно в полуподвале, которое мы оставляли незапертым, чтобы я мог выходить из дома и возвращаться обратно в обход толпы телевизионщиков, которые сразу набрасывались на меня со своими камерами, бумажными стаканчиками с кофе и профессиональным сочувствием, как будто им платят за то, чтобы они проявляли заботу о ближнем. Как будто они не имеют дело с подобными сенсационными откровениями для освещения в выпусках новостей если не каждый день, но уж через день — точно.
Так что я запираюсь в ванной, а полицейские стоят под дверью, живо интересуются, не собираюсь ли я покончить самоубийством, и говорят, что звонит человек, на которого я работаю, и орет на них по громкой связи, чтобы ему объяснили, как правильно есть салат.
Полицейские спрашивают: может быть, мы с психологом поругались?
Я
Я прихожу на работу в восемь часов утра. Вчера я должен был замазывать щели в окнах. Ежедневник лежит открытый на кухонной стойке рядом с телефоном. Мне надо было покрасить живую изгородь.
С восьми до девяти утра я отмывал подъездную дорожку от подтеков масла. С десяти до обеда — подрезал кусты. С обеда до трех — подметал веранды. С трех до пяти — менял воду в вазах с цветами. С пяти до семи — чистил каминные кирпичи.
Вся моя жизнь расписана по минутам, и мне уже надоело так жить. Я устал.
Такое ощущение, что я — просто очередное задание, еще один пункт в ежедневнике Господа Бога: итальянское Возрождение вписано сразу за средними веками.
Всему свое время и время всякой вещи под небом.
Всякой тенденции, прихоти, фазе. Листаем страницы.
Екклесиаст, глава третья, стих с такого-то по такой-то.
Век информационных технологий запланирован сразу после промышленной революции. Потом идет эра постмодернизма, потом — четыре всадника Апокалипсиса. Голод. Готово. Чума. Готово. Война. Готово. Смерть. Готово. А между большими событиями — землетрясениями и цунами — Бог втиснул еще и меня. А лет через тридцать или, может, на будущий год Господь зачеркнет меня жирной линией в своем ежедневнике. Готово.
Полицейские спрашивают у меня через дверь: может быть, я ее ударил? Психолога. И не я ли украл папки с историями ее подопечных и ДСС? Все ее бумаги пропали.
Она выпивала, вот что я им отвечаю. Принимала психотропные препараты. Она смешала хлорный отбеливатель с нашатырным спиртом, то есть с аммиаком в закрытом непроветриваемом помещении. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она мне рассказывала о своих многочисленных ухажерах, грубых и пошлых, насколько я понял.
И вчера все ее папки были при ней.
Последнее, что я сказал ей вчера перед тем, как уйти: что кирпичи надо чистить песчаной струей из специального пескоструйного аппарата, но она заявила, что лучшее средство — это соляная кислота. Так ей сказал кто-то из ее бойфрендов.
Когда я утром вернулся в дом через окно в полуподвале, она лежала мертвая на полу, и в комнате было не продохнуть от газообразного хлора, и половина камина была облита соляной кислотой, только чище камин не стал, зато теперь к беспорядку прибавилось мертвое тело.
Кожа у нее на икрах между черными брюками-капри и короткими белыми носками и красными туфлями из парусины была белой и гладкой, а все, что на теле должно быть красным, у нее было синим: губы, кутикулы, ободки век.
Я не убивал своего психолога, но, если по правде, я рад, что ее убили.
Она — единственное, что меня связывало с этими десятью годами. Она — последнее, что меня связывало с моим прошлым.
Осиротеть можно не раз и не два.
И именно так оно и происходит.
И с каждым разом твоя боль все меньше и меньше, а потом наступает такой момент, когда ты уже ничего не чувствуешь.