Убийство
Шрифт:
Лицо у Саши было совсем белое, как абажур лампы, и весь он, тонкий и белый, был как ангел. От глаз его вниз шли плохо стертые темные полоски. Когда он пришел с Пименом, но уже без Барона, он ничего не сказал ей, прошел в детскую, взял книгу и сел за стол; и только со двора слышала она, как отец спросил Пимена:
– Убил?
– Убил, - коротко ответил Пимен.
И ей что-то подкатило к горлу, и она тихо заплакала в углу.
Скрипело перо отца, и, как всегда, одинаковое, точно давно окаменелое, было лицо у него с морщинами на лбу, густыми усами, теряющимися в длинной бороде, золотыми
Чуть слышно где-то далеко за окнами дул ветер, и в гостиной незаметно тикали часы.
Стояла строгая тишина, точно что-то насупилось и притаилось, из-за черных больших строчек сказки подымался беззвучный лес, и беззвучный дым шел из трубы одинокой избушки, когда вдруг, как гром, ударился около высокий испуганный голос Саши:
– А он поднял голову и смо-о-трит!..
Взглянули на Сашу: лицо было, как мел, огромные серые глаза застыли, обхватив отца, и только пальцы рук мелко дрожали, как огонь свечки.
И поняли, что он говорит о Бароне; но когда поднялись и подошли к нему, он забился и зарыдал, как исступленный.
Отец взял его на руки и отнес в постель. В постели он бредил и метался, весь точно сквозной, прозрачный, с огромными окнами сухих глаз, и раздирающе кричал:
– Не надо! Голубчик, Пимен, не надо!
Это была беспокойная ночь. А на другой день Пимен рассказал отцу, как убивали Барона.
Его вывели в поле, отвели подальше к сорным ямам, где рос колючий бурьян и свободно дул холодный ветер. Он шел тихо, точно о чем-то думал, и, зайдя сзади, быстро и сильно Пимен ударил его по голове. Барон взвизгнул и остановился оглушенный; он не бежал, он стоял и смотрел изумленными глазами, как снова замахнулся и снова ударил его по голове Пимен. Тогда он упал и протянул к нему лапы, точно просил пощады, и выл - не выл, а плакал. "В голос плакал, прямо как человек плачет", - говорил Пимен.
Тогда-то Саша бросился к нему, ухватил его за пиджак руками и кричал:
– Не надо, Пимен, не надо!
Но Пимен бил Барона, зажмурив глаза, бил по голове, по спине, по ногам, пробовал даже проколоть вилами, но этого уже не мог сделать.
Барон вытянулся и лежал пластом без движения, когда они шли домой. Но, отойдя шагов двадцать, оглянулся Саша и увидел, как Барон поднял голову и грустно смотрел им вслед. Этого последнего взгляда Барона Саша не перенес.
– Ухватились панич за голову, - рассказывал Пимен, - и так, как попало, через бурьян, через ямы бегут и плачут... Прямо, куды зря, бегут и плачут...
Ольга Александровна вспомнила, как в тот же день у нее был такой же припадок, как у Саши, и отец прикладывал к ее горячей голове полотенце, и катились капли воды...
Воспоминание выплыло и исчезло, и плавно закачались перед глазами большая серая лошадь, на ней Саша, уже поручик, в фуражке второго полка с синим околышем, высокий и стройный, как маслина; а около прыгает, встряхивая мягкими ушами, воскресший Барон, умный, надежный, с толстыми, сильными лапами и мохнатым хвостом.
Ярко представлялось, как широкой рысью едет Саша между цветущими кустами сирени и жасмина; вечереет; вдали туман, немного сыро, и с гор дует ветер, но Саше тепло... За ним по три в ряд взвод пограничников с винтовками за плечами, и слышно, как мягко,
Улица немощеная - окраина города, зато лес близко. Идет коротконогая сумасшедшая Татьяна и размахивает на ходу руками: что-то бормочет. На крыльце дома напротив, у учителя гимназии, сидит нянька с маленькими детьми, и две свиньи молчаливые и важные выходят из-за угла и останавливаются на перекрестке.
Солнце село, и нигде нет его колючих лучей. Все спокойно, все в мягкой пахучей ризе сумерек, глубоко дышит и молчит. И там, откуда должен показаться муж ее, Семен Иванович, художник, только длинная цепь старых домов.
Они вместе вышли на этюды, но в лесу встретили знакомых на пикнике, и с ними она приехала в город, а он остался писать закат.
И опять вырос в ней лес с шаловливой тропинкой, мшистыми дубами, яркими, как молнии, раскатами зябликов и особым, непередаваемым запахом прошлогодних листьев, густо устлавших землю. И вспомнилось, как Семен Иванович растерянно смотрел кругом и говорил:
– Разве это напишешь?.. Нужно звуки передать и запахи передать, а так разве напишешь?
И задумчиво грыз кисть, а она шутя била его по руке белой от цветов грушевой веткой...
– Последние вечерние телеграммы!.. Официальные донесения!..
– раздался вдруг около крикливый голос.
Это разносчик телеграмм, Иов Чечуга, с улицы приник к решетчатой ограде, и сквозь кусты смородины видна была его узкая оранжевая бородка над пучком красных телеграмм. И почему-то, трагический всегда, голос его теперь показался Ольге Александровне важным и вещим, как крик ворона; и когда красный лист телеграмм, яркий в сумерках, перелетел к ней через ограду, ей почудилось, что Чечуга слишком долго топчется на месте, пряча ее деньги, и что то, что он говорил всегда: "Оччень важные известия", - звучит действительно как-то важно.
В саду было темно читать. Ольга Александровна вошла в дом, прошла мимо кухарки Моти, ставившей самовар в сенях, и зажгла в своей спальне свечу.
При трепещущем свете свечи лист телеграмм казался кровавым, и от одного этого цвета проснулся ужас войны, и где-то совсем близко, или в глубине души, проворно застучали острые молоточки, вбивая гвозди в длинный и черный гроб.
В отворенные окна смотрели сумерки, пьяные от аромата белых акаций... Рожденные засыпающей далью, по ним плыли и проносились мимо легкие звуки песни...
Глаза Ольги Александровны бегали по крупным буквам телеграмм, натыкаясь на тяжелые китайские названия каких-то деревень, где вчера ночью шел бой; бой был какой-то незначительный, авангардный, прилагался список убитых и раненых; мелькнул какой-то подполковник, за ним капитан, подпоручики, заурядпрапорщики... и вдруг что-то поплыло под ногами, и красный лист телеграмм стал зловеще зеленым, а на нем ярко засветились две строчки: "Остался на поле сражения, неизвестно - убитым или раненым, поручик Александр Горный".