Убийца
Шрифт:
Он растерянно оглянулся по сторонам и еще раз постучал. Вдруг он услышал, как щелкает замок, дверь отворилась; женщина в кителе без погон лениво и равнодушно смотрела на него.
— А... — сказал Евгений Романович и прокашлялся. — Меня вызвали.
Он вытянул шею и через плечо женщины разглядел в глубине комнаты, за шкафами, еще двух женщин, они мирно держали чашки в руках, подносили их ко рту и беседовали, по-видимому, о своих женских, неслужебных делах. Мужчин не было, ни одного. Евгений Романович испуганно посмотрел на женщину перед собой.
— Сюда никого не вызывают.
—
Он хотел ей передать, и так как она не протянула руки, всунуть ей в руку свою бумажку, но увидел на лице и во всей ее позе ленивую истому, полнейшую незаинтересованность. Ей не терпелось отделаться от него, чтобы поскорее возвратиться к прерванному занятию.
Мужской голос произнес над ухом у Евгения Романовича:
— Ты мне приготовила бумагу?
— Сейчас, товарищ майор!.. Сейчас будет сделано!
— Я через час уезжаю. Помнишь, как договорились, в конце там выкидываем...
— Все сделаю. Почти все готово. — Четкие, скупые, механические слова; напористый тон; притворный, занятый вид, деловой вид якобы важной персоны.
Евгений Романович, удрученный собственными обстоятельствами, все же успел заметить мгновенное превращение женщины в кителе, акулью пасть и показную занятость, будто бы нехватку времени; так все было знакомо ему по его работе: показуха и обделывание своих делишек.
Он повернулся к майору и задал свой вопрос.
— Колосков?.. Сейчас позовем. Ждите.
— Когда?..
Мужчина повернулся спиной и ушел по коридору, не ответив.
Евгений Романович хотел обратиться к женщине, кто-то должен был прислушаться к его мольбе; ему необходимо было ощутить живую связь с другими людьми. Женщина посмотрела мимо него жестким, неженским взглядом, после ухода начальства она расслабилась, вновь появилось у нее на лице ленивое и равнодушное выражение. Она сказала какую-то бессмыслицу:
— Да вы пройдите и... сядьте и не беспокойтесь. — И захлопнула дверь.
Он ощутил еще большую тоску, и он не мог не беспокоиться. Он продолжал беспокоиться, когда начался разговор — допрос — совсем в другой комнате и на другом этаже, дикий разговор, словно кошмарный сон, до этого он много часов сидел на лавке, ходил по коридору, опять сидел, хотел плюнуть и уйти прочь; но не осмелился. Его беспокоило, что он не может позвонить и на работе не знают, куда он подевался. И когда за ним захлопнулась дверь, вернее, не дверь, а дверца — не в помещение, не в комнату, захлопнулась — и он услышал, как закрывают замок — а он стоит в темноте, полусогнутый, потому что потолок в этом шкафу, обыкновенном платяном гардеробе, на голову ниже его роста и он не может выпрямиться, а стоять и стоять — час? два часа? ночь? — в темноте, без воздуха, в согнутом виде невозможно и он опускается на пол, колени к подбородку, потому что ноги тоже некуда вытянуть, вот тогда он, испытав поначалу безумное отчаяние и беспокойство, через вечность ожидания постепенно успокаивается, впадает в безразличие, теряет сознание, покрываясь липкой, скользкой пленкой пота, промачивая брюки, задыхаясь, тупея, переставая существовать не как личность, это случилось почти тотчас же, а прекращая
— Вам знаком этот человек?
— Нет.
— Зачем лгать, Евгений Романович? Дорогой Евгений Романович, вы усугубляете свое положение. Вы не хотите с нами сотрудничать. Не хотите помочь следствию. Это подозрительно.
— Я вам все рассказал, как я туда попал. Я видел ее один раз в жизни.
— Пожалуйста, прочтите показания Рассадина. Он подтверждает, что вы были знакомы. Вот его подпись. И не думайте, это его подлинная подпись. Ну, что вам стоит? Подпишите, как он вам говорил, что ненавидит свою соседку и умышляет отомстить ей. Мы просим вас: подпишите. Все мы просим. Вас одного, смотрите, сколько народу.
— Сразу же отпустим. Будете ночевать в своем доме. Спать в своей постели.
— Вы нам очень поможете.
— Не могу. Не могу!.. Он мне ничего не говорил. Я никогда, никогда с ним не встречался!..
— Ну, вот, мы уже до истерики дошли...
— Я его никогда в жизни не видел.
— Пусть так. Предположим, мы поверили, что это правда. Не видели. Так. Но нам надо, чтобы ты встречался с ним, разговаривал и слышал от него вот эти слова! Ты меня понял, или к тебе нужны еще другие меры?!
— Спросите у Рачкова!..
— Брось свои байки о каком-то Рачкове...
— Я говорю правду!..
— Правда в этом деле одна, — сказал главный следователь, фамилию которого Евгений Романович не уловил, если она и была ему названа; все они здесь были одинаково безликие, взаимозаменяемые, будто неодушевленные выродки подземных, злых сил. — Убит человек. Убийца изобличен и пойман. И должен быть наказан. Вот она, наша правда!.. Он сознался. Ты нам, в общем, и не нужен. Единственно, для подкрепления следствия хорошо бы еще иметь одно хотя бы небольшое свидетельство.
— Ну, если он сознался. Если он сам сознался — отпустите меня, — попросил Евгений Романович. — Если он действительно сам сознался...
— Послушай, — сурово сказал другой член банды, указательным пальцем тыча в лицо Евгению Романовичу. — Или ты сделаешь, как тебе сказано. Или я выбью дурь из тебя.
— Евгений Романович, ну, пойдите вы нам навстречу, — сказал главный следователь. — Не надо осложнений... Что будем делать? — спросил он у помощников.
— В ИВС его.
— В персональный, — сказал другой.
— Ну, тогда вставай, пойдем. Авось поумнеешь, — сказал третий. Они взяли Евгения Романовича и втолкнули в шкаф; заперли дверцу на ключ.
Когда человек помещен в маленькую комнатенку без окон, без света, но имеет возможность сделать шаг туда, пару шагов сюда, — он еще как-то может приспособить свое сознание к обстановке, соразмерить текучесть времени, он может двигаться, вытянуть руки, у него есть пространство. Замурованный без света и движения, человек полностью порывает не только с внешним миром, но происходит разрыв сознания, он теряет представление о времени, теряет и перестает осознавать себя, свое существование. Сколько часов прошло? два часа? или двое суток? Невозможно определить; каждая минута — пытка. Час — это нескончаемая, безнадежная вечность.