Убийца внутри меня

Томпсон Джим

Я поднялся наверх и сказал Говарду Хендриксу, что у меня был долгий разговор с Джонни и что, по моему мнению, он скоро расколется.

— Не трогайте его в течение часа или около того, — добавил я. — Я сделал все возможное. Если мне не удалось заставить его прозреть, то он уже никогда не прозреет.

— Конечно, Лу, конечно. Мне известна ваша репутация. Хотите, я позвоню вам после того, как увижусь с ним?

— Да, очень, — ответил я. — Мне страшно любопытно, заговорит он или нет.

13

Я

иногда слоняюсь по улицам. А иногда встану у входа в магазин, привалившись к стене, сдвинув шляпу на затылок и скрестив ноги, — черт, да вы меня наверняка видели, если проходили мимо, — и стою вот так. И выгляжу я симпатичным, дружелюбным парнем, только настолько тупым, что мозгов не хватит пописать на штаны, если они вдруг загорятся.

Вы понимаете, что я имею в виду, — вы, пары, мужчины и женщины, идущие под руку. Высокие толстухи и тощие коротышки. Крохотные дамочки и огромные пузатые мужики. Дамы с квадратными челюстями и мужчины вообще без подбородка. Колченогие чудеса природы и странные создания с походкой кавалериста… Я хохотал — мысленно, естественно, — пока не заболел живот. Это так же здорово, как заскочить на званый завтрак в Торговую палату именно в тот момент, когда какой-то чудик встает и, несколько раз прокашлявшись, говорит: «Господа, мы не можем ожидать от жизни больше, чем мы в нее вкладываем»… (Интересно, кто подсчитывал процент?) И я думаю, что это — они, люди, эти несочетающиеся пары — не смешны. Они являют собой трагедию.

Они не глупы, во всяком случае, не глупее среднестатистического уровня. Они не связаны между собой, чтобы дать отпор таким шутникам, как я. Дело в том, думаю, что жизнь сыграла с ними злую шутку. Наверняка были моменты — возможно, всего лишь несколько минут, — когда все их различия исчезали и каждый становился таким, каким его хотел видеть партнер; когда они смотрели друг на друга в подходящий момент, в подходящем месте и при подходящих обстоятельствах. И тогда все было идеально. Были у них эти моменты — эти несколько минут, — да прошли. Однако пока они длились…

* * *

…Все казалось таким же, как всегда. Жалюзи опущены, дверь ванной приоткрыта настолько, чтобы впустить полоску света. Она спит на животе, разметавшись по кровати. Все как всегда… но не все. Это один из тех моментов.

Она проснулась, когда я раздевался. Из кармана высыпалась мелочь и, покатившись, ударилась о плинтус. Она села, потерла глаза, собралась съязвить. Я сгреб ее в объятия, сел на кровать и усадил к себе на колени. Я поцеловал ее, ее губы немного приоткрылись, и она обняла меня за шею.

Вот так все началось. Так все и продолжалось.

До тех пор пока мы наконец не растянулись друг подле друга, расслабленные, измотанные, почти бездыханные. И, несмотря на это, мы все равно хотели друг друга — хотели чего-то. Это было как начало вместо конца.

Она положила голову

мне на плечо, и мне стало приятно. Мне не хотелось отталкивать ее. Она зашептала мне на ухо, и ее шепот был похож на детский лепет:

— Я сержусь. Ты причинил мне боль.

— Разве? — спросил я. — Черт, прости, детка.

— Очень сильную боль. Наподдал локтем.

— Черт побери…

Она поцеловала меня, потом ее губы соскользнули с моих.

— А теперь не сержусь, — прошептала она.

Она замолчала, очевидно ожидая, что я скажу что-нибудь. Или сделаю. Она придвинулась поближе, свернулась клубочком, продолжая прятать лицо.

— А я кое-что знаю…

— Что, детка?

— О той ваз… о той операции.

— И что, — спросил я, — по-твоему, ты знаешь?

— Это было после того… как Майк…

— При чем тут Майк?

— Дорогой, — она поцеловала меня в плечо, — мне наплевать. Мне безразлично. Но это действительно было тогда, да? Твой отец… забеспокоился и?..

Я заставил себя медленно выдохнуть. В любую другую ночь я бы с радостью свернул ей шею, но только не в эту.

— Кажется, тогда, если я правильно помню, — ответил я. — Однако я не понимаю, какая между этим связь.

— Дорогой…

— Да?

— Почему ты думаешь, что люди?..

— Это выше моего понимания, — сказал я. — Никогда не мог понять.

— Разве некоторые женщины… Спорим, ты бы ужаснулся, если бы…

— Если бы что?

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она горяча. Она заплакала.

— Н-не надо, Лу. Не заставляй меня спрашивать. П-просто…

Я и не стал заставлять.

Позже, когда она все еще плакала, но уже по-другому, зазвонил телефон. Это был Говард Хендрикс.

— Лу, дружище, вам все удалось! Вы действительно привели его в чувство!

— Он подписал признание? — поинтересовался я.

— Более того! Он повесился! На собственном ремне! Это доказывает его виновность, и нам не придется попусту тратить время на судебное разбирательство и понапрасну тратить деньги налогоплательщиков! Черт побери, Лу, жаль, что я не с вами, а то пожал бы вам руку! — Он помолчал и заговорил менее злорадным тоном: — А теперь, Лу, я хочу, чтобы вы пообещали мне, что все воспримете правильно. Вы не должны расстраиваться из-за этого. Такие выродки не заслуживают того, чтобы жить. Мертвый он значительно лучше, чем живой.

— Да, — сказал я. — Возможно, вы правы.

Я отдалился от него и повесил трубку. И тут же телефон зазвонил снова. Это был Честер Конвей. Он звонил из Форт-Уорта.

— Отличная работа, Лу Отличная! Надеюсь, ты догадываешься, что это значит для меня. Наверное, я сделал ошибку…

— Да? — сказал я.

— Ничего. Теперь это не имеет значения… До встречи.

Я снова повесил трубку, и телефон зазвонил в третий раз. Боб Мейплз. Его голос был слабым и дрожал.