Убийца с крестом
Шрифт:
Уолкер мельком глянул на неподвижное тело черномазой девки. Он забил ее до смерти. Это его долг христианина. Ниггеры отвратительны Господу, а потому не могут служить Сыну. Они произошли от спаривания евреев с обезьянами. Эти получеловеки отвратительны Богу, и потому мы должны убивать их, где бы ни встретили, когда бы они ни попались нам на дороге, должны давить их, как тараканов и клопов. Ниггер опасен. От своего отца-еврея он унаследовал пронырливость и подлость, а от вскормившей его самки – ее животную силу и чувственность. Они не так опасны, как евреи – первопричина всех зол, но все же опасны, по-другому. Опасны своей звериной силой. Вот почему он трахал этих макак.
Уолкер повернулся на старинном вращающемся стуле. Флоренсия Сантьяго, уже два часа не перестававшая молиться, заговорила громче, без конца повторяя:
– Ave Maria, Ave Maria, Ave Maria...
Уолкер брезгливо изучал ее и вторую особь, ослабевшую, бессильно обмякшую в своих путах. Очень просто. Или ты белый, или нет. Если ты не белый, ты ниггер. Все небелые люди на земле – ниггеры, все отвратительны Богу и не могут служить Сыну. Все мексиканцы, япошки, китаезы, арабы со своим поганым аятоллой, индусы, все туземцы. Все они прокляты...
Кто-то стучал в парадную дверь.
Уолкер встал, собрал своих солдатиков в красную коробочку, закрыл крышку. Потом взял со стола «магнум» 357-го калибра. Его-то пистолет был заряжен, не то что у этого глупого ниггера-охранника, который лежал сейчас, обезглавленный, в соседнем офисе. Уолкер с удивлением обнаружил, что забыл одеться. Он засунул «магнум» в высокий сапог, захватил еще двенадцатизарядное ружье, переступил через тело Эстер и вышел в холл. Дверь в кабинет Эйба закрывать не стал. Он осторожно подкрался к парадному входу, через полупрозрачное стекло различил какие-то смутные тени. За дверью стояли люди и, заслоняя стекло руками, пытались заглянуть в темное здание, трясли дверь, нетерпеливо стучали ключами от машин по стеклу. Раздавались приглушенные голоса.
– Какого черта, куда запропастился Чаппи?
– Пьян, что ли...
– Чаппи! Чаппи! Проснись!
– Об заклад бьюсь, черномазый опять напился...
– Умолкни, Эрни идет...
– Эй, Эрни, твой дружок...
– Верна, у тебя есть ключ, отопри эту проклятую дверь, рабочий день начался.
– Он даже свет для нас не включил...
Уолкер слышал, как поворачивается ключ, с лязгом открывается засов. Он усмехнулся про себя и погладил ствол. Он был доволен собой. Он служил Сыну.
У двери столпилось человек пятнадцать – двадцать служащих фирмы. Верна, администратор, седая пятидесятилетняя женщина, открыла дверь, и они сразу же заспешили к своим столам.
Но через несколько шагов остановились. Они увидели перевернутый стул, кровавые отпечатки пальцев, ужасающую надпись:
УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ!
– Боже мой! – выдохнула Верна.
– Что там?! – Те, что задержались у входа, еще ничего не знали. Они проталкивались вперед.
Уолкер выступил из угла; обнаженный, покрытый кровью и грязью, с ружьем в руках.
– Терри! – закричал он. – Все хорошо, девочка, все хорошо!
С воплями ужаса, отпихивая друг друга, люди кинулись назад, к дверям. Некоторые так и не поняли, что случилось.
– Все в порядке, Терри! Терри!!
Уолкер открыл огонь. Он посылал в толпу пулю за пулей, загоняя в магазин все новые патроны. Молоденькой секретарше удалось выползти на улицу, Уолкер погнался за ней, ступая по корчившимся, истекавшим кровью телам, и выстрелом сбил ее с ног. У него за спиной
В приемной валялись в одной куче мертвые и умирающие. Раненые, погребенные под трупами, стонали и молили о помощи. Уолкер добивал их из «магнума» – один выстрел в затылок, и все. Он видел по телевизору в сериале «Холокост» – немцы делали так. Это гуманно, по-христиански. Он перезарядил оружие и уселся на пол, рядом с жертвами. Ему было удобно, хорошо рядом с ними. Он один из них. Он избавил их от опасности, им больше ничто не грозит. Он служит Сыну. Это цель его жизни.
Он ползал среди тел, не выпуская из рук ружья и поглядывая на открытую парадную дверь. Она не закрывалась, мешал чей-то труп. На улице бегали, кричали люди, с визгом тормозили патрульные машины, из них выскакивали полицейские. Вход держали под прицелом, но близко никто не подходил. Уолкер смотрел на них, как смотрят на экран телевизора с выключенной громкостью, отрешенно, как сквозь сон. Он поднялся и пошел обратно, в кабинет Эйба Моррисона. Положил оружие на стол и открыл внутреннюю дверь, ведущую в соседний офис, в комнату Терри. Здесь запах свежей крови был почти невыносим. На полу глубокие лужи крови, стены забрызганы. Здесь он отрубил голову Уолтеру Чаппелу. Топор еще торчал в теле. Уолкер наступил Чаппи на грудь, выдернул лезвие. Вернулся в кабинет, взял оружие и вышел в коридор.
Он не заметил, что тело Эстер исчезло.
Вернувшись в приемную, Уолкер прислонил ружье к стене, «магнум» снова засунул в сапог. Он выбрал ближайший труп – молодая белая женщина – и ловко, одним ударом отделил ее голову от туловища. Голова откатилась на несколько шагов. Уолтер отбросил топор в сторону, лезвие звякнуло об пол. Подобрал и несколько раз встряхнул голову. Она была нужна ему, как банка с краской. Он окунул два пальца в рану и написал на чистой стене:
УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ! УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ!
УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ! УБИВАЙТЕ ЕВРЕЕВ!
Прошло какое-то время, в голове у него немного прояснилось, он услышал, как рыдает и молится Флоренсия:
– Santa Maria! Madre de Dios...
Уолкер отбросил ненужную уже голову, взял ружье и пошел в кабинет Моррисона. Остановился на пороге. Мексиканка все плакала и взывала к Господу. Глаза ее были зажмурены, тяжелые груди вздрагивали при каждом всхлипе. Он посмотрел на нее, потом вниз, на свою покрытую кровью правую руку. Член его был напряжен. Он начал мастурбировать. Уолкер был счастлив.
6.33 утра
Эстер очнулась, когда в приемной началась стрельба и истерически зарыдала Флоренсия. Она заставила себя очнуться, выйти из полусонного, полубессознательного состояния. Ей было почти хорошо, тело не болело, и Бобби был опять с ней, живой, счастливый, и наркотики были ему не нужны, а маленький Бобби вырос, сделал карьеру и ходил каждый день на работу в костюме-тройке, как у Кларка Джонсона. Гораздо лучше, гораздо легче было оставаться в спасительной темноте. Но она заставила себя выплыть на поверхность. Непреодолимое, всепоглощающее стремление – остановить его! – владело ею.