Убить Марко Поло (рассказы)

Маркиш Перец Давидович

– Ну?
– спросила Полина.

– Молчит, - озадаченно сказал Рувим.
– Не работает...

– Сходи к соседям да позвони, - сказала Полина и плечом повела.
– Ну иди же!

– Сама иди!
– подымаясь из-за стола, огрызнулся Рувим.
– Ишь, разошлась!

– Хам, - сказала Полина, впрочем, беззлобно.

Рувим пересек гостиную и подошел к входной двери, ведущей на улицу. Позвенев ключами, он отпер замок и вышел на крыльцо. Не было перед ним ни знакомых соседских домов, ни самой улицы Ливанских Кедров. До самого горизонта лежала влажная степь с разбросанными по ней островками черного леса. Наискосок равнину прочеркивала полноводная медленная река в зеленых берегах. Ни людей не обнаруживалось в поле зрения Рувима, ни строений.

Более всего

в открывшемся пейзаже Рувима поразила река. Он знал совершенно однозначно и безоговорочно, что нет здесь никаких полноводных рек - ни одной. Такой уж получился тут изначально безводный край, и испокон веков жители этих мест воевали друг с другом из-за воды. И вдруг - река, хоть рис тут сажай, как в Индонезии.

– Река, - вернувшись в дом, мутным голосом сказал Рувим.
– Там река.

– Может, это наводнение?
– с надеждой в голосе спросила Полина.

А дедушка Моисей Соломонович, постукивая зонтиком, вошел как-то боком, бочком и сказал уверенно:

– Наводнение, наводнение... Неси, Рувим, коньяк. Наливай, а то что-то ноги зябнут. И обезьяне этой чертовой нальем стопку.

Рувим достал из бара бутылку бренди и пару винных бокалов и налил.

– Держите, дедушка, - сказал Рувим.
– Ну, что там?
– Он кивнул в сторону лужайки, как в сторону линии фронта.
– Эта сидит?

– Сидит, куда денется, - чуть сварливо, как о хулигане-родственнике, позорящем репутацию семьи, сказал дедушка Моисей Соломонович.
– Он пока смирный, не кидается.

– Почему он?
– придвигаясь поближе к старику, озадаченно спросил Рувим.
– Это ж обезьяна.

– Черт это, - высказал уверенность Моисей Соломонович.
– Ты на него только погляди - глаза человечьи, как у татарина.

– А там река, - сообщил Рувим, указывая на окно, ведущее на улицу.

– Река?
– с долей недоверия в голосе переспросил дедушка Моисей Соломонович.

– Да, река, - скорбно кивнул головой Рувим.

– Ну река так река, - сказал дедушка и допил последние капли из бокала.

– А вам не страшно?
– шепотом, как о тайном, спросил Рувим.
– Все это река, и мы совершенно одни в какой-то степи...

– Ну одни, ну река, - сказал дедушка Моисей Соломонович.
– Человек не собака, человек ко всему привыкает. А чем тебе река хуже пустыни? Ведь пока нас никто не убивает!

– Магазины, наверно, все закрыты...
– высказала предположение Полина. И продуктовые, и все.

– Где ты тут видишь магазины?
– взбеленился Рувим.
– Можешь ты, наконец, понять: мы отрезаны, от-ре-за-ны от всего!

– Конец света пришел.
– Дедушка Моисей Соломонович подмигнул зятю повеселевшим глазом и придвинул к нему порожний бокал.
– Давай, лей!

– Ну, взялся за свое!
– глядя, как веселится дедушка Моисей Соломонович, сварливо заметила Полина.
– Хоть бы постыдился клюкать-то! Старик ведь уже!

На замечание внучки дедушка не обратил ни малейшего внимания, как будто муха пролетела в другом конце комнаты.

– Опьянеете, а потом что будет?
– не успокоилась Полина.
– Сейчас, когда надо сохранять трезвую голову...

– А зачем?
– справился дедушка Моисей Соломонович.
– Трезвую - зачем?

– Что-то она разошлась!
– обращаясь к дедушке, строго подметил Рувим, а потом обернулся к жене: - Эй, ты! Чего это ты разошлась? А ну замолчи! И неси завтрак!

Полина окаменела, не поверив своим ушам: за без малого двадцать лет счастливого брака Рувим впервые сказал ей "эй, ты". Да и "замолчи", пожалуй, она от него никогда прежде не слышала.

– Ах так!
– доставая яйца и сыр из холодильника, сказала Полина. И это ты мне смеешь говорить? Ты, который мне всю жизнь исковеркал...

Это было что-то новое - насчет исковерканной жизни, и Рувим разведочно взглянул на дедушку Моисея Соломоновича. Дедушка взгляд перехватил и беззаботно пожал плечами. Мало ли что женщине взбредет в голову! Мели, Емеля, твоя неделя... Рувим уже привык за два десятка лет и почти перестал обращать внимание на эти вечные Полинины "ты - лучше всех", "у

тебя самая лучшая голова", "ошибаться ты просто не умеешь". Имелось в виду и электроинженерное, еще до иммиграции в Израиль, прошлое Рувима Гутника в городе Кривой Рог, и его коммерческое настоящее в городе Кирьят-Оно. Рувим знал, был уверен, что есть на свете и поумней его люди, и покрасивей, но пускаться в спор с женой не желал: Полина стояла на своем с твердостью, достойной лучшего применения. Поэтому внезапное откровение насчет исковерканной жизни озадачило Рувима - прежде само это мясорубочное какое-то понятие всецело относилось к первому Полининому браку, неотступно маячившему где-то позади. О бывшем муже - горном каком-то гое и красавце, умевшем замечательно жарить шашлык, - Рувим выслушал немало интересных историй, вольно размещавшихся в сказочном прошлом, меблированном красивыми озерами и горами и украшенном пирами с праздничной стрельбой и верховыми скачками в разных направлениях. Горный гой, как следовало из Полининых, чуть тронутых романтической ностальгией рассказов, о хлебе насущном для себя и для своей молодой жены не задумывался никогда - всё необходимое, как бы с неба свалившись, оказывалось на нужном месте, под рукой: и баран в венчике из изумрудной киндзы, и ископаемое изумрудное ожерелье из запасника краеведческого музея, не говоря уже о "жигулях" и каменном родовом гнезде с деревянным сторожевым мезонином... С небес, как известно, редко что падает, кроме града да птичьего дерьма, - поэтому полночашную горную жизнь внучки Поли дедушка Моисей Соломонович уверенно объяснял особенностями характера красавца-гоя: "Разбойник с большой дороги". Союз горного льва и низинной овечки носил сезонный характер: с наступлением зимних холодов горячие обещания и ветвисто составленные клятвы увяли и зачахли, делать было нечего, и углубленная в себя Полина была посажена в поезд, катящийся под горку, в низинные края. Помимо главного подарка - живой горной луковки, не по дням, а по часам набухающей и набирающей силу в Полинином бархатном чреве, - в купе были щедро сложены и другие памятные подарки: тяжелая, как дверь, белая бурка, сапоги-ичиги для исполнения горных танцев, четыре пары пестрых шерстяных носков ручной работы, полосатый конский рюкзак под названием "курджун", белая сванская шапочка на черном шнурке и завернутая в чистый головной платок вяленая баранья нога. Ископаемое изумрудное ожерелье, к сожалению, было решительно изъято из груды подарков разбойной рукою горного красавца, не пожелавшего в последний момент навсегда расстаться с реликвией своего маленького, но чрезвычайно гордого народа.

Рувима эта горная эпопея не занимала ничуть. Ну было, ну проехало. Сам Рувим был человеком сугубо низинным, хотя и у него, как говорится, случались в жизни встречи...

– Это я тебе исковеркал жизнь?
– скептически улыбаясь, повторил Рувим слова жены и налил в придвинутый дедушкой винный бокал бренди "777".
– Я?! Я, который, по существу, дал тебе всё: дом, положение, службу на полставки. Которого не смутило твое прошлое!

– Прошлое?
– глухо и грозно, как из вулкана, донеслось из нежных Полиных недр.
– Какое-такое прошлое? Я могла, как тебе известно, стать актрисой, а осталась никем, потому что вышла замуж за неудачника, за инженеришку. Ну, что ты пьешь с утра? Иди торгуй в свою жалкую лавчонку!

Дедушка Моисей Соломонович глядел в сторону с большим безразличием, а Рувим удивленно и отчасти даже встревожено пожал плечами: о несостоявшейся артистической карьере жены он слышал впервые.

– Где она, моя лавчонка?
– сказал Рувим и махнул рукой.
– Покажи хоть, где!

– Нет, ты меня изволь выслушать!
– продолжала Полина на более высокой ноте.
– Сегодня, когда, когда... я тебе всё...

Рувим, взяв бутылку бренди за тонкое горло, со вздохом поднялся из-за стола и вышел на лужайку. Дедушка Моисей Соломонович с бокалами поспевал за ним, как катер за крейсером. На лужайке не произошло никаких перемен. Обезьяна угрюмо помещалась на ветке, как будто эта ветка всегда была ее местом жительства, а ливанский кедр приходился ей унылой родиной.