Убить Горби
Шрифт:
Как дальше жить после невероятного числа впитанных душой и телом откровений!? Как возвращаться в пахнущий «семьдесят вторым» бензином мир: туда, к автобусной толчее и очередям за выброшенным на народные прилавки финским сервелатом, мусорным бакам в подъездах и высоковольтным проводам, узурпировавшим заоконные пейзажи страны? Уезжать отсюда, где деревья и примятая к земле густая трава, картошка «в мундире» и перепачканные золой губы твоей первой любимой?! И уезжая, бросать первые и последние в жизни сны наяву и общество, где каждый первый твой друг и брат? Ни за что.
Такие
С приближением утра становилось зябко, но все равно было комфортно. Опять же, испугавшись похолодания, попряталось злое комарье, и голова перестала пульсировать от выпитой накануне «шипучки».
«Водки бы…», – подумалось Пашке, когда он все же нащупал в траве обувь.
Не то что бы хотелось выпить, но для куража и поддержания компании следовало выступить по-взрослому. Компания уже провела на Оке двое суток, народ привык к свободе, а организм начал воспринимать спиртное как обычную воду. Только вдохновение прибавлялось от часа к часу, да и певец у костра пел все громче и с большей самоотдачей.
Они приезжали сюда по выходным, и их времяпрепровождение предсказуемостью действий и последствий было сродни священному обряду древних греков или римлян, скорее даже, более дикой островной цивилизации. Собирались, закупались, ехали на автобусе и электричке к месту дислокации, ставили палатки, разводили костры, выпивали, что-то готовили, пели песни, мечтали, водили девчонок глядеть на звездное небо.
В палатке произошло шевеление и кто-то позвал Пашку утрированно домашним тоном:
– Милый…
Вместо ответа на столь интимное и не совсем уместное обращение к своей персоне, Пашка громким и хорошо поставленным голосом сделал заявление:
– Все, остаюсь тут, буду жить в лесу как партизан.
Тотчас на свет выкатилось черноволосое создание, облаченное в белого цвета толстовку и вареные джинсы – сокурсница по МГУ Катерина.
– Остаешься в лесу? – переспросила она. – Будешь ждать, когда вернуться немцы или сразу начнешь мосты взрывать?
– Доброе утро, принцесса, – Пашка галантно помог Катерине выбраться из палатки. – Хорошо ли почивать изволили?
– Какая такая принцесса? Бери выше – королевна! – улыбнулась девушка.
– Я не против: будешь сегодня Екатерина Великая.
– Сейчас, только марафет наведу. Где моя «Пупа»?
– Твоя кто?
– Мужчина, занимайтесь своими делами, дайте даме подготовиться к выходу..
С ней он провел предыдущий вечер и половину нынешней ночи. Однако, ничего такого между ними не было. Обнимались, целовались, да и уснули потом, поскольку оба выпили накануне прилично. Впрочем, взасос действительно нацеловались от души, прямо как дети, но так, что у Пашки в какой-то момент свело скулы. Однако он все равно ощущал себя существенно лучше, чем в самом начале их поездки, когда, казалось, шансы равны
Между тем Катерина преданно и неожиданно по-хозяйски прислонила голову к его груди и обняла за шею.
«В крови это у них что ли у всех, сразу вот так хомутать парней», – размышлял Пашка.
Но от нее так сладко пахло утром и духами, что он готов был капитулировать безоговорочно, без аннексий и контрибуций.
«Жениться на тебе, что ли?», – подумал он и тут же прогнал эту вредную мысль, столь дерзко нарушившую границу свободолюбивого «я».
– А ты клевый чувак, Павел, – подала голос Катерина. – Я бы тебя на себе женила.
Пашка вздрогнул.
– Не бойся, – она засмеялась. – Пошутила. К тому же, ты разговариваешь много, а мало делаешь… Ничего, это можно исправить.
– А у тебя выйдет? – поинтересовался Пашка с улыбкой.
– До сих пор не жаловались.
– Че, много было других? – с натянутой улыбкой спросил он, не пытаясь скрыть раздражение столь неуместной в данных романтических обстоятельствах откровенностью.
– Тоже мне вопросик! Можно подумать, ты девственник. Целуешься как зверь. Где так навострился?
Пашка сделал вид, будто прислушивается к песне у костра…
Выткался на озере алый цвет зари,
На бору под соснами
Плачут глухари…
На самом деле он устыдился совсем уж мальчишеской гордости, невольно охватившей его. Сплошные «американские горки» – вот что такое общение с этими девушками.
– Паша! Катя! – послышался голос Лешки с параллельного потока.
– Мы тут! – отозвалась Катя и отчего-то сильнее прижалась к Пашке.
– Ага! Вот вы где, голубчики! – Лешка вырос будто из-под земли, в дурацкой шляпе с красным кантом, привезенной родственником из Венеции. Из-под шляпы торчали светлые кудри – вечный повод для придирок преподавателей с военной кафедры. – Чего вы тут застряли? Побежали к костру, там «Пинк Флойд» дают!
– Чего? – уставился на него Паша.
– По приемнику «Пинков» крутят, – пояснил Леша. – Ну, пошли скорей!
– По «Голосу»?
– Хватит вопросов, голубок. По нашему, по нашему приемнику!
Они поспешили на звуки сильно популярной, но очень запрещенной песни.
Собравшиеся у костра сидели и молча слушали, уставившись на «ВЭФ», будто это не транзистор, а телевизор или даже сцена, на которой выступают великие и недоступные музыканты.
Голос диктора вывел всех из оцепенения:
– На волнах «Маяка» прозвучала песня «Темная сторона Луны» в исполнении ансамбля «Пинк Флойд» из Великобритании. Творчество этого коллектива пронизано острой социальной тематикой…
В костре трещали горящие ветки, кто-то громко расхохотался внизу по реке, и эхо растиражировало этот хохот по лесу. Тут же несмело запел соловей. Потом, где-то вдалеке, еще один и, наконец, мир ожил и защебетал, застрекотал, проснулся. Наступал новый день.