Убить фюрера
Шрифт:
— Что вы несете, ей-богу! Мне и вправду некогда. — Фон Летцендорф кивнул стоявшему у большого открытого автомобиля водителю и тем не менее медленно двинулся пешком в сторону проспекта.
— Совершенно нет времени поболтать с человеком, которому задолжали десять миллионов? Не делайте вид, барон, что для вас это пустяшная сумма.
— Вас это не касается. Мы, кажется, условились о предельном сроке?
— А если я предложу вам другие, более мягкие условия? При всей вашей состоятельности…
— Что вы можете знать о моей состоятельности или несостоятельности? —
— Но я же знал о «Титанике» такое, о чем другие и не подозревали. — Они снова медленно двинулись вперед. — Знаю кое-что и о вас. Например, о вашем доме в Ницце. Вы купили его совсем недавно у одного графа. Сейчас там делают ремонт и меняют мебель. А ваша яхта? Настоящий небольшой крейсер! Три тысячи тонн валовой вместимости, двадцать два узла, возможность установки четырех шестидюймовок. Не зря она внесена в реестр Кайзермарине. Но, увы, ни она, ни новый дом не дадут десяти миллионов. Кстати, это не ваш человек ходит за мной по пятам уже третий день?
— Какой еще человек? Вы хотите сказать, что за вами следят?
Нижегородский пожал плечами, остановился и показал куда-то назад.
— Он стоит сейчас там, за углом. Так не ваш?
— Разумеется, не мой. Не мой хотя бы потому, что я ваш должник.
— Какое благородство!
— Послушайте, Пикарт, — окончательно потерял терпение аристократ, — кто вы, собственно говоря, такой? Фамилия у вас вроде английская…
— Пикарт? Вовсе нет, так в Средние века в Чехии называли «чешских братьев», а позже протестантов. Отсюда и фамилия. Между прочим, у меня есть приятель — Войтех Лутрин, — так его фамилия произошла от слова «лютеранин». А другой мой приятель — Лукас Содомка…
— Да плевать я хотел на этимологию ваших фамилий! То, что вы не чех, я понял еще за карточным столом.
— Да? — Нижегородский изобразил на лице замешательство. — Хорошо, что я тогда предложил выписать векселя на предъявителя. Так как насчет более удобных для вас условий выплаты? Речь может идти даже о полном замораживании долга. Вон там есть чистая сухая лавочка. Присядем?
— О замораживании долга? — Барон остановился. С его лица мигом исчезли и ненависть и презрение, уступив место живейшей заинтересованности. — Как это понимать?
— Очень просто. Я обязуюсь не брать с вас ни пфеннига до конца моей счастливой жизни.
— Ничего не понимаю.
— Сейчас поймете, — Нижегородский взял барона под руку и повел по направлению к лавочке. — Пока я жив и пока я на свободе, ваш вексель будет лежать в одном из банков без всякого движения. Но стоит случиться несчастью, и банк немедленно начнет процедуру истребования денег в пользу моего правопреемника. В полном объеме. Как видите, все просто.
Барон некоторое время молчал, обдумывая услышанное.
— То есть вы хотите сказать…
— Именно. Я хочу предложить вам сделку: вы заботитесь о моей персоне, как о самом близком вам человеке, а я взамен не требую денег. Своего рода брачный контракт.
— Решили сделать меня вашим пожизненным слугой? — В голосе отставного
— Я же не предлагаю вам лично ходить за мной по пятам, — стал увещевать его Нижегородский. — С вашими связями и влиянием, господин барон, вам останется сделать только соответствующие распоряжения. Речь идет о покровительстве, не более.
— А если вы угодите под лошадь или в пьяном виде свалитесь с моста и утонете, что тогда?
— Увы, стало быть, нам обоим не повезло. Но согласитесь, иначе нельзя. Зато мы можем ограничить наш договор во времени. Скажем… восемнадцатью годами, по истечении которых вексель аннулируется.
— Ха! Восемнадцатью годами. Мне семьдесят два. Вы уверены, что я дотяну до девяноста?
— Дотянете. — Из биографии барона Нижегородский знал, что тот должен умереть в тридцатом году от острой почечной недостаточности. — Должны дотянуть, если будете беречь свои почки. Говорю вам это как специалист.
— Что ж, — не обратил внимания на его последние слова отставной генерал, — не стану отрицать: ваше предложение интересно… Но не знаю… Надо подумать. — Фон Летцендорф пребывал в некоторой растерянности. — А вдруг вы шпион или какой-нибудь беглый каторжник. Документы у вас в порядке?
— Как вам сказать… — Вадим приложил руку к груди. — Но я дам вам честное благородное слово, что ни я, ни мой друг не состоим на службе ни у одного государства, а также не совершали уголовных преступлений.
— Честное благородное, — усмехнулся барон. — Позвольте, какой еще друг?
Нижегородский сделал виноватое лицо.
— Нас двое. Я постеснялся сказать сразу, но ваша забота должна распространяться и на моего компаньона. Таким образом это уже не брачный контракт, а две страховки по пять миллионов каждая. Мы, барон, просто хотим спокойно жить в вашей стране. Хотим, чтобы нас по пустякам не преследовали журналисты, частные детективы или, того хуже, полиция. Хотим не быть призванными в армию, Ландвер, Фольксштурм, или куда-нибудь еще против нашей воли. Такие вот скромные человеческие желания. Ну, так как? Что скажете?
Генерал, так и не опустившийся на предложенную ему парковую скамью, долгое время стоял молча. С первой секунды этого разговора он знал, что не сможет отказаться от спасительного для него предложения. Десяти миллионов марок он никогда не имел. Дом в Ницце был им куплен с целью перепродажи. При этом он влез в долги и как раз сейчас вышел от одного из своих кредиторов. Но и весь этот дом с садом, фонтаном и скульптурами и — давний предмет его гордости — далеко уже не новая яхта «Каринда», ремонты которой влетали в копеечку, в совокупности не тянули и на треть проигранной суммы. Берлинский особняк был заложен, на девяносто процентов он теперь принадлежал Шаафгаузенскому банку. Оставалось родовое поместье в Вестфалии с замком, давно требующим реконструкции, кое-какие земли в Гессене, поместье жены в Померании и… И куча долгов. Для их частичной оплаты пришлось даже начать переговоры с Жаном Жувилем о продаже французу эльзасских виноградников.