Убить двух птиц и отрубиться
Шрифт:
— Отлично. Что ты хочешь?
— Текилу. Или лучше так: трес текилас.
— Трес текилас?
— Именно так, солнышко. Гарантированно избавляет от всех заморочек на время проведения дня рождения.
Три порции текилы в полдень — это не совсем то, что обычно прописывают участникам собраний анонимных алкоголиков. Если в такого участника влить три текилы, то он может наделать больших дел. Например, подсунуть дохлую рыбу в банковское хранилище. Я подозвал официанта и сделал заказ. Заказ состоял из шести текил: я решил, что Клайд не должна пить одна в свой день
— Можно задать тебе грубый вопрос, — сказала она. — А чем ты занимаешься? Я имею в виду — в то время, когда ты не выступаешь в роли сэра Ланселота. То есть не спешишь на помощь опасным мошенницам, принимая их за дамочек, попавших в затруднительное положение.
— Это не грубый вопрос, — сказал я. — Он всего лишь трудный.
— Дай-ка я попробую сама ответить. Все, что я знаю — это то, что ты славный парень, доверчивый по природе, и что у тебя достаточно доброты и благородства, чтобы не оставить девушку одну праздновать свой день рождения. Неплохо для начала?
— Да, я начинаю сам себе нравиться.
Подошел официант. В руках у него был поднос, на котором красовались шесть здоровенных порций текил, а также блюдечко с солью и дольками лайма. Надо сказать, что «Синяя мельница» — это тихое, приличное заведение с постоянными посетителями. Вот этим посетителям и пришлось таращить глаза, наблюдая, как шесть текил плывут к столику, за которым сидят двое. Я сказал официанту, чтобы он приписал выпивку к нашему счету за еду, но итог пока не подводил.
— Я забыла добавить: ты очень щедрый, — одобрительно улыбнулась Клайд. — Может быть, я помогу тебе подытожить счет?
— В твой день рождения? Даже не думай об этом.
— Во всяком случае, ты не бухгалтер, — сказала Клайд. — Ты легко расстаешься с деньгами, а о чеке даже речи не заводишь.
— Это точно.
— Ты также не доктор, не адвокат и не психиатр. Одеваешься не так, как они, а кроме того, не слишком дорожишь временем. Вряд ли кто-нибудь из них согласился бы на трес текилас в середине рабочего дня. Хотя, кто знает…
— Нет. Ты права. Я не из них.
— Давай выпьем за тех, кто не из них, — предложила Клайд, поднимая бокал.
Мы выпили.
— Отлично, — сказала она. — Продолжим нашу догадайку. Или наскучила игра?
— С тобой не соскучишься.
— О, боже! Только не говори, что ты профессиональный соблазнитель. Жиголо! А, нет, догадалась! Ты проститут! Нет, не может быть. Тогда ты бы не стал за меня платить.
— Да уж.
— Кроме того, ты не до такой степени хорош собой. Шутка. Так, ну что же осталось? Ты не учитель. А то бы не позволил себе такую выпивку.
— Верно.
— Кстати, если уж мы заговорили о выпивке. Может, по второму кругу, а? И где, к дьяволу, мой торт? Так и знала — нельзя доверять Фоксу. Эти дни рождения, с ними всегда такая морока. А тут уже празднуем и без торта…
— Это самый лучший день рождения, на котором я был за всю мою жизнь, — сказал я искренне.
— Слушай, а ты точно не профессиональный альфонс?
— Абсолютно.
— Ну, —
Мы выпили вторую порцию. Я к тому времени уже не мог понять, что делает меня почти счастливым — текила или просто присутствие Клайд. Я начинал надеяться, что ее друг Фокс так и не появится.
— Для университетского преподавателя ты недостаточно самоуглублен. Для штамповщика на заводе у тебя слишком чистые и нежные руки. Ты так мил, что никак не можешь быть полицейским. Так умен, что никак не можешь быть драг-дилером. Так невинен, что никак не можешь быть журналистом. Ну, и мы знаем, что ты не банкир. А то бы ты ни за что не дал мне попользоваться своим сейфом. И мы бы сегодня не встретились.
— Верно по всем пунктам. Я не из них.
Клайд сплела пальцы, положила на них подбородок и посмотрела прямо мне в душу.
— Так что ж ты за дяденька? — спросила она голоском любопытного и очень умного ребенка.
Она была женщиной. Она была артисткой-мошенницей. Она была хамелеоном. А что за дяденька был я? На такой вопрос ответить было еще сложнее, чем на первый. Легко солгать самому себе, но как солгать ребенку? А сейчас, боже милосердный, она глядела на меня глазами ребенка.
— Я — писатель, — сказал я. — Только я не пишу. То есть я писал, но это было давно. Если бы я писал теперь, то я бы писал роман. Я — романист. Занимаюсь выдумками.
— Вся моя жизнь — сплошные выдумки, — сказала она. — Выдумки я люблю. В них и есть правда.
Я посмотрел на нее. Ребенка больше не было, передо мной сидела прекрасная женщина. Она поднимала стакан:
— За здоровенный новый бестселлер Уолтера Сноу!
— За это я выпью, — сказал я.
— Ты его еще и напишешь.
Что было дальше, припомнить довольно трудно. После трес текилас случаются провалы памяти. Но мы-то на трех не остановились.
Фокс Гаррис влетел в заведение, как на сцену. В руках у него была большая коробка, с которой он обращался очень деликатно. Одет он был в какую-то развевающуюся голубую мантию. В этой мантии он прошествовал мимо холодных и вместе с тем любопытных взглядов посетителей, как надменный и прекрасный король, — хотя в определенном смысле он и был королем. А может, он вообще был не королем, а королевой? Я тогда не знал точного ответа и, пожалуй, не знаю и сейчас. Теперь я даже не уверен, что это имеет значение.
Фокс проследовал к нашему столу. Его длинные нечесаные волосы развевались во всех направлениях сразу. И он пел, причем очень громко, к изумлению посетителей и к неподдельной радости Клайд. Впрочем, некоторые посетители делали вид, что его не замечают.
«Мак-Артур-парк растаял в темноте
И сладкий крем растаял и потек», —
выводил он, открывая коробку. Там оказался превосходный шоколадный торт. Фокс принялся танцевать с этим тортом, демонстрируя его посетителям. У посетителей был такой вид, будто их огрели молотком.