Убежать от себя
Шрифт:
– По-разному…
– Постарайтесь их успокоить, Борис Александрович. Во время матчей вам это удается.– Шмелев откинул рукой длинные седеющие волосы со лба.– Не исключено, придется играть ответственный матч…
«Решающий», – поправил про себя Рябов, но виду не подал:
– Конечно, я им сейчас запущу какую-нибудь утку…
– Только учтите: при необходимости мы предупредим всех пассажиров…
– Учту.
Растянув сладкую улыбку до ушей (Рябов представлял, какой дурацкой она выглядит под его большим крючковатым носом), он отправился на место. Перебрасываясь
Тяжелая машина тем временем шла, очевидно, по очень большому кругу. Как теперь прикидывал Рябов, готовилась к заходу на бреющий полет.
– Уважаемые пассажиры! Наш самолет идет на снижение, просим всех пристегнуть ремни и воздержаться от курения! – объявили динамики без всякого дальнейшего пояснения. Потом по-английски, потом по-французски…
Машина сразу же загудела: кто пристегивал ремни, кто терзал соседа расспросами, а кто успевал сделать и то и другое.
Как все реактивные машины с хвостовым расположением двигателя, самолет снижался неприятно. Чуть сбрасывался форсаж, нос вязко проваливался вниз, вызывая у Рябова невольный приступ тошноты, подступавшей к горлу. Перехватывало дыхание. Сейчас такие завалы Рябову, знавшему о тележке, казались особенно неприятными. Старался не думать ни о них, ни о себе. Как можно скрытнее наблюдал за ребятами. В нем росло невольное раздражение от их полной, такой мальчишеской беспечности.
Однако подумал: «Стоит ли осуждать их, привыкших к полетам больше, чем некоторые привыкают к ежедневной поездке на трамвае на работу и с работы?»
Земля приближалась неотвратимо и стремительно. Рябов смотрел на пестрые пауки световых пятен, на сверкающие транспортом жилы автострад и пытался представить себе, что делается сейчас в пилотской кабине и что делается там, на земле, где все глаза устремлены в небо, на приближающийся с, может быть, неразрешимой технической загадкой советский лайнер. Рябов старался даже в мыслях не пользоваться понятиями «роковой», «последний»…
– Сколько же мы тут просидим? – недовольно, на весь салон спросил Климов.– Моя Дунечка опять зря встречать приедет.
Из всех сидящих, не считая экипажа, лишь Рябов знал, что пока посадки не будет. Знал и другое: когда опять станем, если сможем, конечно, набирать высоту, не миновать паники.
– Ты свои луковицы голландских гладиолусов небось в чемодан сунул? – спросил Рябов у Климова.
– Да. А что?
– Сколько раз тебе говорил: в сумку класть нужно! Грузовая служба так вещи кантует, что из гладиолусовых луковиц тюльпанчики вылупятся.
– Я их хорошо обернул!
– В десяток шарфиков для подружек! – хихикнул кто-то.
Рябов не любил тряпичные разговоры, хотя деться от них было некуда. Он считал, что лучше направлять их самому, чем бросить на самотек. Борясь с меркантильностью некоторых, он приучал возить из заграничных поездок не только барахло – ребята молодые, известные, всегда на виду и должны одеваться модно, – но и такие, по мнению ребят, глупости, как луковицы цветов, мальки
Рябов остался очень доволен, когда почти час проторчали в цветочном отделе универмага, старательно и, как он заметил, с большим желанием выбирая семена и луковицы цветов.
Машина снова клюнула. Рябов выглянул в иллюминатор. Она шла бреющим полетом над землей. Мелькнула контрольная башня аэропорта. Мгновение – и кончилась полоса. «Ил» снова начал набирать высоту.
Вокруг загалдели. Ветров что-то спрашивал, но Рябов сделал вид, что ушел в созерцание земли, вновь удалявшейся за толстым стеклом иллюминатора.
«Через несколько минут выяснится, что мы имеем на сегодняшний день. А может быть, завтрашнего уже и не будет? Неужели непоправимо? Это так несправедливо– ребята здорово поработали и соскучились по дому. Хотя справедливость имеет один серьезный недостаток – часто приходит к нуждающимся в ней слишком запоздало».
Он начал копаться в памяти, вспоминая невеселые авиационные истории. Их было немного – то отказывал двигатель, то едва дотягивали па остатках горючего. Из головы все не шли случаи пострашней. Вроде мюнхенской катастрофы с футболистами «Манчестер Юнайтед».
– Уважаемые пассажиры! – раздалось в динамиках. Салон притих, глядя на горящие надписи: «Пристегнуть ремни», «Не курить».– Предлагаем вашему вниманию выступление командира корабля товарища Шмелева, – пропела стюардесса, но Рябов не уловил торжественности в ее голосе.
– По техническим причинам мы вынуждены временно изменять курс и сделать пробный заход на посадку, чтобы проверить состояние одной из подвесок. Мы продолжаем полет, и о дальнейшем вас будут информировать, как обычно, стюардессы. Я считал необходимым объяснить вам лично, поскольку меня многие спрашивали, зачем мы выполнили этот маневр. Спасибо за внимание.
Голос стюардессы повторил на английском и французском языках сообщение командира корабля.
Рябов решил несколько выждать, а затем еще раз навестить Шмелева. Но подошедшая стюардесса попросила его пройти в салон первого класса, плотно задернув за ним штору.
За удобным столиком сидели Жернов и командир корабля.
– Присаживайся, Борис Александрович, – Жернов показал на место рядом с собой.– Вот товарищ Шмелев нас сейчас порадует…– Жернов осекся, и Рябов обратил внимание, что Шмелев как-то сразу постарел и осунулся.
«Значит, дурно!» – невольно екнуло сердце. Шмелев обращался к министру:
– Владимир Владимирович, канадцы передали, что съемка и компьютерный расчет показали, что у нас лопнули два баллона левой подвески. И, видно, куском покрышки пробило плоскость крыла. Судя по датчикам, повреждений жизненно важных узлов, скажем, магистралей горючего, нет. Но лететь нельзя. Будем садиться в порту отправления. Задача – выжечь как можно больше горючего. В порту уже готовят специальную полосу. Ничего особо страшного нет, но повышенная доля риска несомненна. Садиться придется на одну тележку. Наши ребята такое выполняли при испытательных полетах.