Убей-городок
Шрифт:
Тамара Гавриловна сочувственно посмотрела на меня, когда я расписывался за получение этого «шедевра». Может быть, она тоже думала, как я.
Тощая планшетка разбухла от бумаг и уже звала в дорогу, а именно — на участок. Но для начала я отправился в наш уголок, иначе назвать кабинет участковых в отделении было просто невозможно. Сложный пространственный объём, соответствующий примерно неправильной пятигранной призме, два стола и шкаф с ячейками — вот и всё. А на робкие замечания участковых, что тесно здесь, привычный ответ: а твоё место — на участке и на опорном. Так что не бузи.
В
И тут мне подумалось: а тебе-то, дружок, сейчас не это ли предстоит? Только в более захватывающем и фантастическом варианте? Вот-вот, не смейся над другими!
Заглянув в шкаф, я в своей ячейке кроме разных не очень важных бумаг обнаружил записку Гусева о том, что надо приготовить для проверки тетради поквартирного обхода. Вот это да! Меня-то за что? Участковым давно известно: если начальство соберётся на тебя накатить, а наглядного повода нет, проще всего ему потребовать эти тетради. Там всегда найдётся к чему придраться.
Поквартирный, а в деревянном секторе города «подомовой обход» — нудная обязанность каждого участкового инспектора. Амбарные книги или общие тетради, в которых фиксируется эта работа, бережно передаются от одного поколения участковых к следующему, от предшественников к последователям. По идеальному замыслу изобретателя этой формы работы, участковый должен побывать в каждой квартире, в каждом частном доме на своём участке и оставить в соответствующем журнале исчерпывающую запись о тех, кто живёт, чем занимается, как характеризуется и прочая, и прочая, и прочая.
Да, подумал я, вот время какое было! Жильцы без боязни открывали дверь милиции, а не кричали изнутри: «Валите отсюда, менты поганые, мы вас не вызывали». На просьбу назвать фамилию — называли её, а не кривили губы: «В чём вы меня обвиняете?» А иногда и чаем угощали. И участковый, между делом, узнавал много полезного, да и сам становился знакомым людям. Иной раз можно было и большую драку унять, даже будучи «по гражданке», если тебя опознали, как участкового.
Однако, почему я думаю об этом с грустью и в прошедшем времени? Опять перепутал времена? Вот же именно сейчас тебе предоставлены все возможности — отдайся с любовью поквартирному обходу — и будь счастлив.
Но как же противоречив человек! Я же знаю, что вместо этого я возьму пару тетрадей, расчерченных под квартиры и отправлюсь... в домоуправление. Попрошу девушек выдать мне картотеки на парочку «своих» домов, посижу пару часиков за перенесением сведений из них в свои талмуды. Когда проверка на носу, не время
Я уже выходил из отделения, намереваясь намылиться на участок и приступить к делам (книги учета!), как меня окликнули:
— Леха, привет.
О, Джексон! Стоит рядом с мусорницей. И отчего-то грустный, что в общем-то, не в его стиле. Подошел к Евгению, поздоровался с опером за руку.
— Привет. Ты чего тут?
— Леха, дай сигаретку.
Странно. Женька никогда не курил. Я чуть было не полез в карман за сигаретами, но вспомнил, что и сам теперь не курю. В той жизни уже лет десять, если не больше, а здесь месяца два, не меньше. Пришлось развести руками и чуть виновато улыбнуться:
— Так завязал я с этим делом...
— Щас, подожди, — буркнул Джексон и пошел в здание. Видимо, решил у кого-то стрельнуть.
Митрофанов появился минуты через две, с зажжённой «беломориной» в зубах. Неумело затянулся, скривился, потом закашлялся.
— Ты же не куришь, вроде? — хмыкнул я.
— Закуришь тут... — сказал Евгений, опять делая попытку набрать дым в легкие. — А ты что, новость не знаешь?
— Какую?
— А такую... Петька Кожевников твоего Бурмагина выпустил. Я-то его собирался еще немножко поколоть — не было ли у него в хате одного субчика, он мне нужен по одному делу, а мне говорят — мол, трое суток истекло, отпустили. Я следаку звоню — мол, Петр Семенович, что за дела? А он — нет оснований у прокурора санкцию на арест брать. Дескать — доказательной базы не хватает, судебной перспективы у уголовного дела нет, дело приостанавливаю. Обыск на квартире ничего не дал, орудие преступления не обнаружено, а на одних только показаниях подозреваемого обвинение предъявлять нельзя. Ладно, если бы Воронцов своего обидчика запомнил, так ведь нет — не помнит. Мол — отыщешь свидетелей, орудие преступления найдется со следами крови, дело и возобновить можно.
М-да, дела. Печаль Джексона понять можно. Вместо раскрытия, обещавшего премию, к нему вернулся полновесный «глухарь», а да еще и по тяжкому преступлению. И, что обидно — вот он, преступник-то, раскололся, а чего еще-то надо?
— Я ж, это, — продолжил Джексон, — по бабушкам у подъездов прошелся. Думал — может они что подскажут? Участковый тамошний говорил, что слышал от бабулек, как Бурмагин на мильтона грозился. А они мне одно заладили — нице милай не цую, — передразнил Жека череповецкий говорок, в котором вместо «ч» говорили «ц».
Тоже ничего нового. Даже если мой коллега Курганов и напишет рапорт, что слышал от бабулек что-то, то этот рапорт к делу все равно не пришьешь, а даже и пришьешь, так что толку? Для следователя, а уж тем более для суда это не доказательство. Угроза убийством — само по себе доказательство хлипкое. А где гарантия, что участковый инспектор не сам его сочинил? Вызывать таких свидетелей на допрос бесполезно и подписывать бабули ничего не станут, потому что Бурмагин, как ни крути, их сосед, а на «суседнем деле» ссоры затевать не стоит. А коли мужика не посадят, так что тогда? Им же первым от пьяного дурака и достанется.