Уарда
Шрифт:
– Мои жертвоприношения обеспечивают мне милость богов, – возразил Паакер, – а Мена поступил со мной, как бесчестный разбойник, и поэтому я вручаю его судьбу злым духам. Он тоже действовал по их наущению. Но довольно об этом! Если ты меня любишь, никогда больше не произноси имени моего врага! Неферт и ее мать я простил – разве тебе мало этого!
Сетхем покачала головой и воскликнула:
– Чем же все это кончится? Ведь война не может длиться вечно, а когда Мена вернется, наше примирение обернется во сто крат более жестокой враждой! Есть только один выход. Позволь мне найти тебе достойную жену!
– Сейчас не время! – нетерпеливо оборвал ее Паакер. –
– Боги знают, как я люблю их, – отвечала Сетхем, – но твой брат Гор – мой младший сын, ты же старший, тебе принадлежит все наше имущество. Твоя маленькая племянница для меня лишь прелестная игрушка, тогда как в твоем сыне я смогла бы воспитать будущего продолжателя рода и главу семьи. И еще вот что я скажу тебе: для меня свято все то, чего желал твой отец. Он радовался твоей помолвке с Неферт и надеялся, что один из сыновей его старшего сына продолжит род Асса.
– Не моя вина, если одному из его желаний не суждено было исполниться! – сказал Паакер. – Однако звезды уже высоко. Спокойной ночи, мать. Завтра, когда ты посетишь Неферт и твою сестру, скажи им, что двери моего дома широко открыты для них. И вот еще что! Домоправитель Катути предложил нам купить у них стадо скота, хотя, насколько мне известно, скота у Мена не так уж много. Что это значит?
– Ты ведь знаешь мою сестру, – ответила Сетхем. – Она управляет имением Мена, а запросы у нее большие, она хочет всех превзойти блеском, в доме у нее часто бывает сам везир. К тому же, говорят, сын ее расточителен, и у них часто не хватает самого необходимого.
Паакер пожал плечами и, еще раз пожелав матери доброй ночи, удалился.
Вскоре после этого он был уже в просторной комнате, где он обычно спал, когда имел возможность пожить в Фивах. Стены комнаты были выбелены, а над дверьми и над окнами, выходившими в сад, были начертаны иероглифы священных изречений. У дальней стены стояло ложе, имевшее форму льва. Голова зверя служила Паакеру изголовьем, а хвост загибался у него в ногах. Ложе было застелено прекрасно выделанной львиной шкурой, в головах, на высокой уступчатой скамейке, стояла подставка из черного дерева с вырезанными на ней словами молитв.
Над ложем в строгом порядке было развешано дорогое оружие, в том числе и те семь стрел, на которых Сетхем прочитала слова «Смерть Мена». Стрелы скрещивались поверх слов изречения, предписывавшего накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого, быть сострадательным и к сильному и к слабому. [ 78 ]
За изголовьем находилась ниша, скрытая занавесью из пурпурной ткани.
Во всех углах комнаты были статуи. В трех углах – фиванская троица: Амон, Мут и Хонсу, а в четвертом – статуя покойного отца Паакера. Перед каждым изваянием стоял небольшой жертвенный алтарь, в котором были углубления, наполненные благовонными маслами. На деревянном ларе разместились многочисленные фигурки богов, лежали амулеты, а в ящиках хранились одежды, украшения и папирусы. Посреди комнаты стоял стол и несколько табуретов.
78
«…накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого…» – Часто встречающаяся заповедь, заимствованная
Когда Паакер вошел в ярко освещенную комнату, большой пес радостно кинулся ему навстречу. Паакер позволил псу прыгнуть себе на грудь, сбросил его на пол, позволил ему прыгнуть еще раз и поцеловал его в умную морду.
Около ложа крепко спал старый негр могучего сложения. Пнув его ногой, Паакер обронил: – Я голоден!
Негр поспешно вышел из комнаты.
Едва только Паакер остался один, он достал из-за пояса флакон с любовным напитком и, с нежностью взглянув на него, положил его в ящик, где стояло множество сосудов со священным жертвенным маслом.
Он привык каждый вечер наполнять углубления в алтарях и молиться, преклонив колени перед статуями богов.
Но сегодня он опустился на колени перед статуей отца и, поцеловав ступни его ног, пробормотал:
– Воле твоей суждено исполниться. Женщина, которую ты предназначил своему сыну, будет принадлежать мне!
После этого он стал ходить взад и вперед по комнате, размышляя о событиях минувшего дня.
Наконец он остановился, скрестив руки на груди, и взглянул на статуи богов с упрямой решительностью, как путник, который прогнал прочь неопытного проводника и собирается сам найти дорогу.
Взгляд его упал на стрелы над кроватью. Он усмехнулся и, сильно ударяя себя кулаком в широкую грудь, трижды воскликнул:
– Я! Я! Я!
Пес, решив, что хозяин зовет его, подбежал к нему. Отшвырнув собаку прочь, Паакер сказал ей:
– Когда ты видишь в пустыне гиену, то нападаешь на нее, не ожидая, пока ее поразит мое копье. А вот мои повелители– боги медлят, так что я сам буду добиваться своего. А ты, – продолжал он, обращаясь к статуе отца, – ты помоги мне!
Этот монолог Паакера был прерван появлением рабов, принесших ужин. Взглянув на разнообразные кушанья, приготовленные поваром, он крикнул:
– Сколько раз мне приказывать вам, чтобы для меня не готовили всякую всячину? Мне нужно одно блюдо, плотное и сытное. А где вино?
– Обычно ты к нему не прикасаешься, – сказал старый негр.
– Да, но сегодня я хочу утолить жажду. Принеси один из тех старых кувшинов с красным вином из Каэнкема [ 79 ].
Рабы с удивлением переглянулись. Вино принесли, и Паакер стал осушать чашу за чашей. Когда рабы вышли из комнаты, один из них, самый бойкий, сказал:
79
Каэнкем – местность неподалеку от ступенчатой пирамиды на поле Саккара в некрополе Мемфиса, где, вероятно, еще в очень давние времена занимались виноделием, так как красное вино из Каэнкема часто упоминается в источниках. (Прим. автора.).
– Обычно наш господин жрет, как лев, а пьет, как муха, но сегодня…
– Придержи язык! – остановил его другой. – Пойдем лучше во двор пить пиво, которое Паакер велел для нас выставить. Он, верно, повстречался сегодня с Хаторами!
Должно быть, события этого дня сильно взволновали махора, если он, трезвейший из воинов Рамсеса, не знавший, что такое опьянение, избегавший пирушек у своих товарищей, сидел за столом один в полночный час и пил до тех пор, пока не отяжелела его усталая голова.