Шрифт:
— А где же та, которая курит после соития? — спрашивает Руар, пробегая взглядом отображенные в таблице пятьдесят два основных типа девушек.
— Ею могут оказаться многие, — говорит Мартин. — Например, в комбинации вот этой, этой и этой.
Он показывает пальцем, и Руар кивает.
— А как насчет той, которая сразу смеется, скажи только слово или тронь ее за локоть? — спрашивает Ким.
— Или эта — маленького росточка, а сама ездит на большущем старом велосипеде и желает, чтобы непременно каждому жить отдельно, хотя вы вместе уже два года? Или голые старшие сестры? — спрашивает Ингве.
Все что-нибудь спрашивают. Та, которая становится шелковой, когда ты ругаешься? Которая называет тебя «золотцем»?
Мартин отвечает, что все они тут есть. Но система не обязана отражать частные случаи. Нужно мыслить общими категориями. Мы же задаем вопросы не о свойствах. Это все случайные поступки или такие вещи, которые может сделать любая в определенной ситуации, всякая может повести себя так. Мы должны подняться выше мелочей и попытаться увидеть девушку такой, какова она есть. Надо снять с нее внешние покровы и постараться, так сказать, увидеть девушку в девушке. А для этого требуется сперва потрудиться. Но усилия будут вознаграждены.
— И в чем выражается награда? — спрашивает Эгиль.
— Единственное, что могу сказать, — она очень велика, — говорит Мартин.
— Это траханье? — спрашивает Руар.
— Может быть, и траханье, — отвечает Мартин. — Но может быть, и что-то другое. Другого всего так много! Мне кажется, вы еще не дозрели, чтобы говорить об этом, — сомневается он. — Сперва подумайте сами. И мы поговорим, когда будем не на необитаемом острове, а там, где девушки будут ближе и доступнее, чем здесь и сейчас.
— Я думаю, это траханье, — говорит Руар, будто на вкус пробуя это слово. — Траханье.
Ингве предлагает всем пойти на фабрику копры и завершить нашу дискуссию просмотром бергмановских «Эпизодов супружеской жизни». Но мы не соглашаемся. Чересчур уж это грустно.
Двадцать второй день
Просыпаюсь после ночи, проведенной в непрерывных разбирательствах с разными проблемами. Я уже почти привык, что ночь перестала быть временем, когда ты непрерывно спишь, а делится на разрозненные промежутки беспокойного сна. Поспав немного, я просыпаюсь и разбираюсь в какой-нибудь проблеме, а затем опять ненадолго засыпаю. Сегодня, например, я разбирался с проблемами ветра, луны, морских волн, комаров, собственной тоски по дому и страхом перед существованием, а также с ночными прогулками остальных ребят и их раздраженными высказываниями по поводу того, что их разбудило. Одно из последних явлений, в котором я разбирался сегодня перед рассветом, была радуга. Я проснулся, отметил, как ярко и весело засияла бы величественная радуга, если бы я окончательно проснулся, затем перевернулся на другой бок и снова заснул. А еще я все время разбирался насчет Эвена. Вот он лежит рядом со мной, бородатый, одетый в футболку, и напоминает безработного тридцатых годов, у которого, может быть, замаячила впереди какая-то работа, или он только думает, что она там маячит, а сейчас он каждое воскресенье, запасшись куском сала на завтрак, на лыжах отправляется в лес рубить дрова.
Вокруг меня спят ребята. Когда мы спим, мы очень славные. Может быть, тогда мы лучше всего.
Вон лежит Эгиль. У него всклокоченные волосы, ладонь смешно прижалась ко лбу. Его спальный мешок наполовину раскрыт. Эвен, как я только что заметил, — безработный, он лежит на животе, мирно подсунув под голову ладошки, спина его покрыта густой порослью. Не знаю, в кого он такой уродился, только не в меня.
Ингве — голый по пояс, одна рука на груди, другая — на песке.
Руар лежит на боку, на нем желтая полосатая рубашка. Похоже, что он приготовился подольше поспать.
Мартин отвернул лицо в другую сторону. Он тоже лежит голый по пояс, и я вижу татуировку у него на плече. Такая татуировка бывает у тех,
Ким спит лежа на спине и похож на ребенка. Скоро до него доберется солнце. Остается всего лишь несколько минут.
Я отправляюсь на пляж проверить, как там наш город. Он представляет печальное зрелище. Его размыло, и песок осыпался.
Полнолуние и необычайно высокий прилив в сочетании с неблагоприятным направлением ветра доконали город. От финансового центра, правительственного квартала, театров, жилого района, аэродрома, университета ничего не осталось. Давно известно, что любая цивилизация рано или поздно гибнет, но эта погибла в ускоренном темпе. Население не успело даже эвакуироваться. Они понадеялись на технику и ученых, которые уверяли, что все спокойно. Сохранились только здания франкмасонов и тамплиеров. Они были возведены далеко от кромки воды. Мартин не стал рисковать. Такие люди всегда выходят сухими из воды. Они занимают надежные позиции и поддерживают друг друга. Так что там какие-то стихийные силы и О-цикл для таких великолепных парней! Appletree Purple. Тут поработала страшнейшая эрозия. Совершенно безжалостная. Так будет и со всем остальным. Это предостережение.
На завтрак мы едим то, что Мии и Туэн приготовили в пустой банке из-под растительного масла. Они сложили куски рыбы и плоды хлебного дерева, поставили все на камни с дровами и оставили так на всю ночь. Только в самом безвыходном положении возможно начинать день с рыбы. Это не для меня. Я привержен завтраку на злаковой основе. По утрам я становлюсь в чем-то ребенком. Невинным и робким. За день я несколько укрепляюсь, и к середине дня и вечером уже готов есть рыбу, принимать алкоголь, ругаться и все такое прочее. К тому же у плодов хлебного дерева вкус и вправду противный. В сущности, это и понятно. Если бы они были вкусные, они давно были бы завезены в Европу и продавались бы в ресторанах и хороших магазинах. Но там я что-то никогда не замечал этих плодов. А название! Отвратительно! Сравнение с хлебом — искусственно и натянуто. Хлеб в тысячу раз лучше. И фрукты я тоже люблю. Но хлебные фрукты? Что-то тут попахивает неудачным отклонением в эволюции растений.
За завтраком Ингве рассказывает, что читает сейчас книгу о Вселенной и там написано, что у коренного населения Австралии главным считаются не сами звезды, а межзвездное пространство. Эгиль поднимает голову от миски и с заинтересованным выражением утвердительно ему кивает. Ингве ждет комментариев, но так как ничего не последовало, Эгиль под давлением необходимости признается, что действительно-таки ничего об этом не слыхал, но решил покивать, что естественно.
— У нас же тут как раз шел разговор о коммуникации и отклике, — говорит Эгиль, — и я не хотел, чтобы Ингве попал в ту же неприятную ситуацию, что была тогда с Кимом. А кроме того, — говорит он, уже обращаясь к Ингве, — скажи, раз уж у нас зашел разговор, как тебя зовут — Ингве или Трюгве? Я как-то вдруг засомневался. Так как же тебя звать?
Это сложная форма психической усталости. Я уже читал, что такое бывает. Об этом в одном из своих интервью говорил Тур Хейердал. Он называет это «экспедиционной горячкой». Когда люди длительное время живут рядом, в тесном общении в условиях необитаемой местности, это влияет на их ментальность. Хейердал говорит: «В одной из своих наиболее продолжительных экспедиций я столкнулся с тем, что самый дружелюбный и легкий в общении человек, какой только когда-либо становился членом моей команды и который остается таким же и по сей день, вдруг стал совершенно несносным. Он сделался угрюмым и раздражительным».