У зеркала
Шрифт:
–– Любовь Сергеевна, вас к телефону.
От стола до двери всего пять шагов, но этот казанова успевает мысленно пошлёпать меня по заду.
–– Какая вы сегодня… – восхищённо говорит Лерочка и уже не находит слов «для дальше»
В преподавательской по случаю субботы никого нет (Лерочка, разумеется, не в счёт), и можно во время разговора откровенно смотреться в общественное зеркало. Всё, что оно отражает сейчас, .действительно, стоит того, чтобы на него полюбоваться.
–– У тебя удачный день? – интересуются на другом конце провода.
Ага!
–– Так сегодня же суббота, – игриво отвечаю ему, давая повод подумать, что я имею в виду предстоящую встречу. Пусть думает! Мне не жалко.
–– Значит, как всегда? – расплывается он в невидимой мне улыбке.
–– Ничего подобного. Как в последний раз!
Эта фраза давно превратилась у нас в клише.
–– О кей! – воодушевлённо отвечает он. – Буду как часы. Целую.
–– Ага, – отвечаю я, кладу трубку и мысленно проникаю в его внутренний мир.
Знакомые фразы, знакомая квартира, знакомые тапочки. «Как всегда»!.. Интересно: на кой чёрт заводить любовницу, если так ценишь однообразие?
–– Любовь Сергеевна, вы уже поговорили? Оцените.
Лерочка задирает тяжёлую юбку-макси, обнажая ослепительно белый пупок.
–– Италия!– комментирует она как ни в чём не бывало. – Двоюродный брат прислал из Москвы.
–– Рейтузы? – от нечего делать разыгрываю я девственную неосведомлённость.
–– Дольчики! – произносит она с интонацией миссионера, впервые открывающего таинство звучания имени Божьего туземцам Сэндвичевых островов.. И, войдя в роль, начинает исполнять передо мной ритуальный танец: «две шаги налево, две шаги направо». И опять, и снова.
Есть несомненная грация в этом движении острых коленок, особенно если они на добрый десяток лет моложе ваших. Хотя… Справедливости ради надо сказать, что таких у меня не было и десять лет назад.
–– Ваш размер тоже имеется, – продолжая фланировать, объявляет Лера. – Берёте?
–– Ну, что вы, Лерочка. Боже упаси!
Она раздражённо одёргивает юбку, усаживается за свой стол и, шурша копиркой, говорит как бы между прочим:
–– Вот чем мы отличаемся от заграницы, так это стариками. Посмотришь на толпу интуристов. Кто там одет во всё самое яркое и пёстрое? Именно старики и старухи. А у нас! Оденутся во всё самое чёрное, серое, самое охлобудистое – и – шырр, пырр, – шныряют везде как крысы, всё бегают чего-то, вынюхивают. Ещё и всем указывают! Смотреть противно. Правда ведь, Любовь Сергеевна?
«Старухи»!? Ах ты, паршивка!
Сажусь за стол, извлекаю на свет божий толстенную пачку схем и таблиц и, стряхнув с неё пыль, говорю самым ласковым голосом, на какой только способна:
–– Лерочка, миленькая, подойдите, пожалуйста, на секундочку.
Она подлетает как на крылышках, вполне довольная собой.
–– Вот эти схемы и таблицы надо превратить в демонстрационный материал, то есть вычертить в крупном масштабе на больших листах и прикнопить к реечкам – вон к тем, что давно-о уже стоят за шкафом.
–– Хорошо, Любовь Сергеевна, будет сделано. К какому сроку? –
–– Всё это должно быть у меня в понедельник, к 8 часам утра, – говорю я с кроткой улыбкой.
Триумфаторское настроение молодой нахалки мгновенно сменяется на жалко-плаксивое.
–– Но, Любо-овь Серге-евна… – тянет она, – сегодня же суббо-ота.
–– Насколько я знаю, рабочий день у лаборантов до 6 вечера, и в субботу – тоже. А если не успеете – задержитесь, а эти часы отгуляете позже, в другие дни.
Обычно я просто пускала этот материал по рядам во время занятий и всё не могла решить, стоит ли изготовить по нему плакаты. И только теперь вдруг поняла, что ещё как стоит.
Дверь открывается, и в неё просовывается студенческая мордочка.
–– Мы уже закончили переписывать исходные данные. Можно нам идти?
–– Куда это идти? А другие занятия?
–– А других у нас сегодня нет. Ваша пара – последняя.
–– Ну, хорошо. Только не топочите как стадо бизонов: не мешайте заниматься тем, кто ещё не закончил.
Дверь радостно захлопывается, и через несколько секунд в коридоре раздаётся нарастающий гул, напоминающий возвращение с удачной охоты ватаги неандертальцев или шум приближающегося камнепада, или то и другое вместе.
Дождавшись, когда всё это промчится мимо и удалится на сравнительно безопасное расстояние, поднимаюсь и, пожелав Лерочке удачных выходных (она что-то пищит в ответ едва заметным голосом), возвращаюсь, чтобы забрать журнал и закрыть аудиторию, где меня ожидает сюрприз в виде статной фигуры, застывшей у стенда с исходными данными.
–– Извините, что я вас задерживаю, – говорит фигура своим всепроникающим басом. – Приходится переписывать за несколько человек.
–– Ну, что вы! Какие извинения. Занятие ещё не закончилось, так что продолжайте спокойно.
По-учительски сухо простучав каблуками, сажусь за свой стол и, делая вид, что изучаю журнал, украдкой наблюдаю, как волнуются мускулы на гибкой спине, обтянутой тонкой замшей.
–– И всё-таки мне неудобно, что не даю вам уйти. Всё ж сегодня суббота, конец недели, – продолжает басить замшевая спина, с каждым звуком порождая всё новые мириады мурашек, которые впиваются в мои подошвы где-то между пятками и педикюром и, пробежав по всему телу как пузырьки в откупоренной бутылке нарзана, затухают аж за ушами, у самых корней волос.
–– Работайте… работайте! – говорю я как можно строже, и в середине этой непритязательной фразы голос вдруг срывается, так что аж приходится прочистить горло.
Он заканчивает писать и, укладывая принадлежности в «дипломат», радостно говорит:
–– Я придумал, как компенсировать вам потраченное на меня время. Я вас подвезу! Годится?
И, повернув своё широко улыбающееся лицо, неожиданно видит, как с преподавательского стула навстречу ему поднимается уже какая-то дама-загадка. Дама-себе-на-уме красноречиво направляется к выходу, всем своим видом предлагая ему следовать тем же маршрутом.