У себя дома
Шрифт:
Галя не хотела смотреть, ничего не хотела больше видеть.
Она пошла по шпалам в направлении Пахомова; и по пути ей встретились последовательно вторая дрезина с железнодорожной милицией, третья дрезина с каким-то важным начальством, маневровый паровозик, толкавший гигантский паровой кран и платформу с рабочими.
Она шла себе, изредка перебрасывая чемодан из руки в руку; он был легкий и не обременял ее.
Кончилась насыпь, железная дорога нырнула в лес, и лес был хороший, прозрачный,
Плач этот был недолгий и не облегчающий. Зачем-то она еще раз пересмотрела чемодан, обнаружила, что воры не взяли старую зеленую юбку и жиденькую, застиранную блузку — это была удача. Настроение немного поднялось. Она увидела вдали своего вагонного соседа, который бойко вышагивал по шпалам, и поспешила вперед, чтобы он не догнал ее.
2
В центре Пахомова, большой, беспорядочно разбросанной деревни, стоял длинный белый дом. Он был недавно выстроен, и вокруг еще высились кучи строительного мусора с протоптанными тропинками, а весь большой плац вокруг дома был разбит и разъезжен.
В белом доме помещалось правление колхоза.
Галя вошла в темный и длинный коридор правления. Большинство дверей было распахнуто, в комнатах толпились люди, сидели за залитыми чернилами столами, сидели на подоконниках; слышалось щелканье счетов.
На одной двери имелась табличка: «Председатель». Эта дверь тоже была распахнута, в комнате было особенно много людей, тоже щелкали на счетах и, перебивая друг друга, говорили крайне непонятно:
— Кукурузы — триста… корнеплодов — двести… Две тысячи семнадцать на два…
— Ты землю клади. Сколько у нас многолетних?
— Мужик раньше сеял девять пудов, а два центнера — понятия не имел.
— У тебя аппетит неправильный!
— Потише, потише, у нас чистого пара меньше будет.
— Где перспективный план? Тьфу, черт, истертый какой!
— Его же изменяли два раза.
— Кто изменял?
— Да кто? Ездили в управление.
— Вику на сено лучше бы! А семенники? Сколько семенников? Нет, несерьезные вы люди!
В несерьезности упрекал собравшихся тут людей большой плотный мужчина с хозяйскими манерами, сидевший в центре за столом.
У него была буйная, растрепанная шевелюра, широкое и рыхлое лицо, изрытое темными оспинами. Галя заключила, что это председатель.
Переступив порог, она заробела так, что готова была выйти обратно. Но люди сидели, курили, кричали, разворачивали встрепанные бумаги, выходили, толкая Галю и не обращая на нее внимания.
Она все стояла у двери, пряча за спину чемодан. Председатель мельком посмотрел на нее невидящим
Очевидно, здесь дела решались именно так: входили все, кому не лень, перекрикивали других и, добившись своего, уходили. Пришел тракторист, подписал бумагу и ушел; пришла баба, попросила лошадь и ушла.
В кабинете имелся продавленный диван. Некоторые люди забредали просто посидеть и послушать; покурив на диване, они уходили.
Галя устала. Она осторожно пробралась к дивану, села. На нее решительно никто не смотрел; люди продолжали кричать.
— Всхожесть была пятнадцать процентов!
— Я вас спрашиваю про однолетние травы!
— Семенники! Семенники!
— Черт его знает! Сорок лет бьемся над землей. Комбайны, тракторы, сажалки, копалки, разные вырывалки, а урожайность…
На диване было тепло. В углу стоял пук кукурузы вышиной до потолка — стоял, очевидно, не первый год, так как листья высохли и рассыпались от прикосновения в пыль.
— Ты что здесь? Ну? А?
Когда Галя открыла, наконец, глаза, в комнате людей не было. Перед ней, заслоняя свет, стоял огромный сердитый председатель.
Галя вскочила.
— Я приехала… — сказала она.
— Почему?
Она торопливо полезла в карман и протянула комсомольскую путевку и заявление с просьбой принять ее в колхоз. Председатель схватил документы, словно только это ему и надо было, отвернулся и пошел к окну.
Только тут она обнаружила, что он не громадный, а, наоборот, ниже ее на полголовы. Просто он был широк необычайно, приземист, как баобаб, у него была слишком большая голова и слишком короткие ноги.
Держа бумажку большими, корявыми, в рыжих волосах пальцами, он внимательно прочел и перечитал ее.
— Что это в деревню принесло? — подозрительно и недружелюбно спросил он. — Женихов тут нет, сами нуждаемся.
— Я не за этим… — вспыхнула Галя.
— А за чем?
— Ни за чем.
— М-да… Стажишко заработать? Или чего натворила?
— Ничего не творила. Я жила здесь когда-то.
— Чего?
— Жила здесь.
— Ах, вот как! — В глазах председателя промелькнуло изумление. — Возвращаешься? А родные-то кто? Они здесь?
— Нет.
— А где мать-отец?
— Нету.
— Гм… Ну, иди пока к Марье Михайловне, пусть направит тебя в птичник, а там посмотрю.
— Видите ли, я хочу к коровам…
— На фермах у нас мест нет.
— Может быть, одно найдется?
— Я говорю по-русски: мест нет. Зимой надо приходить. Летом вы все мудрые.
— Мы жили в Рудневе, — волнуясь, сказала Галя; она почувствовала себя беспомощной, сейчас по воле этого неприятного твердолобого человека мог в одну минуту рухнуть весь ее план. — Мы жили в Рудневе. Мама была дояркой, я бегала в коровник, училась доить. Это единственное, что я умею, и я вас прошу…