У пристани
Шрифт:
Отложивши в сторону три пакета и запечатавши их своею гетманской печатью, Богдан принялся за письмо к хану. Он излагал ему подробно и убедительно все выгоды соединения татар с козаками. «Война еще не кончена, — писал он ему, — корсунское поражение было только началом; добыча, которую тогда получили татары, ничего не значит перед той, которую они получат теперь, если прибудут с сильным войском. Под Корсунем мы имели дело со слугами, а теперь будем иметь с господами, панами роскошными и богатыми». Кроме добычи, гетман обещал татарам при поражении поляков отдать во власть хану сильную и укрепленную крепость Каменец.
Наконец вся корреспонденция была окончена. Гетман запечатал последний конверт и задумался.
«А в Москву что? Послать ли новое посольство? — С минуту он остановился на этом предположении, но сейчас же отбросил его. — Нет! Посылать так часто — ронять свою силу в глазах московского царя. Вот кабы разрушить их доверие к ляхам и показать, что дружбы и любви к Москве у ляхов нет ни на грош, — вот это было бы дело! Да... Но как? Каким образом? Где найти способ? — гетман потер себе лоб и задумчиво устремил свой взгляд в окно. Так прошло несколько минут. — Однако об этом после, — спохватился он, — надо сначала вершить эти справы».
Гетман кликнул джуру и приказал ему позвать Выговского.
— Ну что, Иване, все ли готово? — обратился он к нему, когда тот вошел в комнату.
— Все, ясновельможный?
— Люди надежные?
— Самые отважные.
— Ну, отлично. Отдашь эти письма, а подарки я посмотрю еще сам. Да посланцев готовь еще в Турцию на подмогу Дженджелею.
— Готовы будут к вечеру.
— Ну, хорошо. А больше нет ничего?
— Только что прибыл чернец из Киева.
— Отец Григорий? — вскрикнул Богдан.
— Тот самый, что был у нас.
— Ну-ну, веди его скорей!
Выговский вышел и вскоре возвратился в сопровождении высокого монаха в черном клобуке. На сапогах, на подряснике его лежала густым налетом пыль; смуглое лицо было потно и красно; видно было, что он сделал только что немалый переезд.
— А, отче Григорий! — приветствовал его радостно Богдан.
— Ясновельможному до земли челом! Да хранит его господь молитвами угодников печерских! — поклонился низко монах.
— Спасибо! Ну-ну, садись! Ты, видно, утомился с дороги, — указал ему Богдан на место против себя. — Какие новости?
— Быть может, ясновельможный гетман позволит мне теперь пойти похлопотать с послами, — произнес в это время вкрадчивым голосом Выговский.
Богдан изумленно оглянулся. Заинтересованный в высшей степени появлением монаха, он совершенно забыл о присутствии Выговского; деликатность и скромность пана писаря произвела теперь на него самое благоприятное впечатление.
— Иди, я скоро снова призову тебя, — произнес он милостиво и подумал про себя: «Что ни говори, а умная и тонкая голова».
Выговский вышел.
— Ну, что же? — обратился Богдан нетерпеливо к монаху.
— От Верещаки известие вчера после повечерия получено: примас послал посольство в Порту {19} .
Невольный возглас вырвался у Богдана. — Хочет утвердить султана с Польшей и обратить неверных против нас.
— Так, так, так! — заговорил ажитированно Богдан. — Теперь мне понятно все: что думал я, то и совершилось. Вот отчего и требует визирь,
19
...примас послал посольство в Порту. — После смерти Владислава IV до избрания нового короля его замещал примас (первый верховный архибискуп) Матвей Лубенский.
Гетман встал с места и прошелся несколько раз по комнате.
Видно было, что полученное известие настолько взволновало его, что он больше не мог оставаться в спокойном, бездейственном положении.
— Ну, а что, не слыхал ты, кого прочат нам в митрополиты? — спросил он, пройдясь несколько раз по комнате.
— Отца Сильвестра Коссова, архимандрита Михайловского златоверхого монастыря. Муж зело мудрый и во всяких науках искушенный.
— Знаю... что со мною ездил на сейм от владыки... велеречивый... Посмотрим, посмотрим, — произнес как-то рассеянно Богдан, не прекращая своей однообразной прогулки, и замолк.
Монах тоже не нарушал молчания. В комнате стало тихо, слышались только резкие, размашистые шаги гетмана. Вдруг Богдан остановился; какое-то неопределенное восклицание вырвалось у него.
— Да, вот что, — заговорил он оживленно, подходя к монаху и останавливаясь перед ним, — передай от меня Верещаке, чтоб поискал там в Варшаве, — сам я читал не раз, — книг таких, в которых бы хула и непочтение пропечатаны были на царя и на Московское царство. Да. Так передай, чтобы сыскал, а как сыщет, чтобы мне переслал немедленно.
И так как монах смотрел на него с недоумением, не понимая, очевидно, такого странного желания гетмана, то Богдан прибавил с тонкою улыбкой:
— Ты знаешь, отче, что пожар приключается часто и от одной шальной искры, нужно только здорового ветра, чтоб раздуть ее.
— Или обложить соломой, — усмехнулся в свою очередь монах.
— Так, так, отче... кивнул головою Богдан и затем прибавил: — Ну, ступай теперь, отдохни с дороги, мы с тобой еще потолкуем потом.
Отправивши монаха, Богдан снова распечатал пакеты, посылаемые в Турцию, изменил и исправил содержание их, затем призвал. Выговского, сам осмотрел дары, посылаемые в Крым и в Порту, и сам отправил послов. Все это делал он ажитированно, взволнованно, желая заглушить усиленной деятельностью мучительную тревогу, закравшуюся ему в сердце. Особенно долго говорил он с послом, отправляемым в Турцию.
— Наипаче пусть Дженджелей объяснит визирю, — повторил он ему несколько раз, — что Польша сама нас подкупила для того, чтобы мы напали на Порту, что все беспокойства султану от козаков по наущению и хитростям лядским совершались. Да пусть еще предостережет визиря, чтоб поберегся доверять ляхам, что они-де нарочито хотят отбить султана от соединения с нами, а у самих с Москвой вечное обещание друг другу против всяких врагов помогать, особливо против татар и мухаммедан, и что послы их то и дело в Москву, словно птицы, летают.