У пристани
Шрифт:
— Остановитесь, безумцы! — вскрикнул он, заступая им дорогу и останавливаясь перед дверьми. — Одумайтесь! Что вы хотите сделать? Неужели вы думаете, что Хмельницкий пощадит вас? Вспомните, что было под Желтыми Водами?
— Но помощи ждать неоткуда, княже, есть времена, когда рассудок должен брать верх над сердцем, — заметил Фирлей, — бесцельное упорство только усилит дикую злобу врагов!
— Довольно! Довольно! — закричали кругом голоса. — Лучше попасть татарам в плен, чем умереть с голода! Открывать ворота, спускать флаг!
— Не из-за чего
— Правда, правда! — подхватили кругом.
— Ха! Защитники отчизны! Вы предпочитаете позор честной смерти! — закричал бешено Иеремия, отступая с негодованием назад. — Добро. Отворяйте ворота, положитесь еще раз на их хамское слово и ждите, пока вас перережут всех, как баранов... Я оставляю вас! Либо пробьюсь с моими львами сквозь вражьи полчища, либо лягу с ними, как подобает рыцарю, в славном бою! За мною, кому дорога честь! — вскрикнул князь и стремительно вышел из залы.
За князем бросились вслед его офицеры и старый ротмистр, увлеченные его примером.
Еще большая паника охватила всех присутствующих. Все стояли окаменелые, с искаженными от ужаса лицами.
— Но что же делать, боже? Враги окружают! — раздались наконец отовсюду отчаянные возгласы.
— Подкупить Хмельницкого! — вскрикнул Конецпольский.
— Да он проглотит всю Польшу! — заметил Заславский.
— Тетерю, — он льнет к шляхте! Выговского, — он сам заискивал у нас! — крикнули в другом углу.
— Послать послов! Откуп! Чего нам за чужие грехи страдать?
— Так, так! На нас Хмельницкий не зол, — не мы причина восстания! — закричали все.
— Чаплинский всему виной! — рявкнул чей-то громкий голос.
— Чаплинский! Чаплинский! Его и отдать Богдану! — подхватили другие.
Этот неожиданный вывод застал Чаплинского врасплох; при звуке своего имени он задрожал весь с ног до головы; но, услышавши требование множества голосов, потерял всякое присутствие духа.
— На бога, панове! Милосердия! — закричал он прерывающимся от слез голосом, падая на колени перед предводителями. — За что? За что?.. Если б я знал... О, сжальтесь! Там муки, смерть!..
— Панове, — остановил его пробощ, — Чаплинский доставит пищу для мести Богдану, и пострадать одному за всех — благо; но нужно еще дать пищу его сердцу, чтобы склонить его к милости, — пошлем же ему того, чей вид наполнил бы его сердце радостью... Пошлем к нему его беглую коханку.
— Правда, правда! — закричали кругом. — Из-за них все горе началось!
— О боже мой! О матко свента! — зарыдал Чаплинский, хватая за руки Фирлея. — Зачем же я?.. Неужели отдадите вы шляхтича хлопу? Ему нужно женщину... Ну, и отдайте... я...
— Так пан уступает жену Богдану? — перебил Чаплинского с отвращением Фирлей.
— Да, да, да, — заговорил поспешно Чаплинский, глотая слезы. — Натешился уж... надоела...
— Довольно! — раздался в это время чей-то глухой голос.
Все вздрогнули и оглянулись. В раздвинутой бархатной портьере стояла бледная как стена, дрожащая от гнева
— За мною, пане, я спасу тебя! Я знаю тайный лаз.
— На бога! — схватился Чаплинский с земли и уцепился за его руку.
— Довольно! — заговорила Марылька сдавленным, прерывающим от волнения голосом. — Я слышала все, и стыд жжет мои щеки огнем за то, что я могла полюбить такого подлого и низкого труса!.. Стыд жжет меня и за вас, презренные потомки прошлой славы, за то, что я родилась среди вас! Га! Рыцари, герои!.. Сколько средств перебрали вы, чтоб вымолить милость у хлопа, — измену, предательство, подкуп и, наконец, мой женский позор!.. Меня вы думали отдать для мести Богдану?.. Не нужно! — выступила она гордо вперед. — Я сама пойду к нему и если у него в сердце не лед, над вами я буду властвовать!..
LXIV
В козацком лагере не спали; всюду горели огромные костры, вокруг них сновали, переговаривались и простые, и значные козаки. Все ожидали чего-то.
В палатке гетмана шел торопливый разговор.
— Так ты видел самого хана, сыну?
— Да, батьку.
— Ну и что?
— Он гневается на тебя за то, что Збараж до сих пор не взят.
— Гм, — закусил с досадой ус Богдан, — не будь там этого клятого Яремы, он бы давно уже был в моих руках. Ну, а что же он тебе насчет приступа сказал?
— Да все виляет... говорит, чтоб козаки первые начинали, а он тогда ударит с другой стороны.
— Га! Старые татарские шутки! Так они и при Желтых Водах! Ха-ха! Чужими руками хотят жар загребать! — сверкнул глазами гетман. — Ну погоди ж, — погрозил он куда-то в сторону, — уж если нам самим на приступ идти, так тебе не видать и добычи!
— Там, батьку, у татар что-то неладно, — заметил нерешительно Тимко.
— А что? — подался к нему порывисто Богдан.
— Да вот... ты ведь знаешь, батьку, что я теперь по-татарскому все равно, как по-своему, ну, и удалось мне услышать там, как мурзы между собою переговаривались о каком-то посольстве польском, которое уже было у них... быть может, оттого и хан не хочет помогать нам.
— Так, так, — произнес горько Богдан и зашагал в раздумье по комнате, — теперь уже пойдут у них подкупы. Добро еще, что хан теперь не согласится на подкуп, — усмехнулся он. — Он думает заполучить всех магнатов живьем в полон. Однако, — остановился он подле Тимка и поднял решительно голову, — пора этому конец положить.
— Так, батьку, так! — воскликнул горячо Тимко. — Чего нам теперь? Не хотят они ударить с нами вместе — тем лучше. Обойдемся и без них. По крайности нам одним и слава будет.