У последней черты
Шрифт:
— Как человек или как мужчина? — мгновенно впадая в игривый тон, спросил Тренев.
Дамочка звонко захохотала, закинув хорошенькую порочную головку и показав Треневу пухлую, точно ниточкой перевязанную, шейку.
— Ну, и как мужчина!
— Н-не очень!.. Но он чрезвычайно умный человек! — делая значительное лицо, сказал Тренев.
— Я непременно с ним роман заведу! — хохотала дамочка. — Клуб самоубийц! Это интересно!.. Он, верно, страшный?
— То есть страстный вы хотите спросить? — двусмысленным тоном подшутил Тренев.
Дамочка
— Ну, ну, ну!..
Тренев вдруг спохватился, что слишком разошелся при жене, сделал серьезное лицо и сказал:
— Но, кроме шуток… несомненно, что Наумов тут сильно замешан. Клуба самоубийц, конечно, никакого нет, это глупости, а что влияние его на Краузе не…
— А говорят, что и вы в этом клубе участвуете! — засмеялась гостья.
— Глупости!..
— Он больше в попойках участвует! — заметила жена, которую раздражали кокетство гостьи и заигрывания мужа.
Тренева покоробило, но он постарался засмеяться.
— Отчего в хорошей компании и не выпить!
— Очень хорошая компания! — иронически заметила жена.
— Нет, отчего же!.. Люди любопытные… Арбузов — широкая натура. Михайлов все-таки человек талантливый!.. Чиж — студент… Наумов… Нет, с ними интересно!
— Да, — махнула рукой жена, — у вас с кем бы ни пить, все интересные будут… в особенности после десятой рюмки!.. А Наумов твой просто мерзавец, по-моему, и больше ничего!
— Почему мерзавец?
— Потому, что если проповедовать такие вещи, так надо прежде всего самому застрелиться, а не других толкать!
Тренев смешался: ему самому казалось так, но все-таки он заспорил.
— Странная ты, Катя! Если человеку пришла в голову какая-нибудь мысль, так он должен…
— Я думаю! А иначе нечего и говорить!.. Это подло!.. Небось Краузе-то застрелился, а он себе живет как ни в чем не бывало! Очень жаль, что я с ним не знакома, а то бы ему прямо в глаза сказала… Подло!
— Странное дело! Ведь он же не говорит прямо, что все должны стреляться? Это уж дело каждого!.. Он говорит о жизни вообще, а что жизнь бессмыслица, так это и я с ним совершенно согласен!
— Давно ли? — насмешливо спросила жена, раздражаясь все больше и сама не зная почему.
— Всегда был согласен!.. Да и нельзя не согласиться, если как следует вдумаешься… Стоит только оглянуться на свою собственную жизнь: ну, что в самом деле?.. Вечно одно и то же… ученья, производства, солдаты… изо дня в день!..
— Не все же у вас солдаты! — засмеялась гостья, с удовольствием прислушиваясь к раздражению, все сильнее звучавшему в споре супругов. — У вас жена, ребенок…
— Ну, что ж-жена и ребенок! — в увлечении спора возразил Тренев, хотя не мог себе представить жизни без них. И в эту минуту ему в самом деле показалось, что это вовсе не интересно и не важно. — Нельзя же наполнить жизнь только детьми и женами!..
— О, конечно! — с ненавистью вставила жена.
Тренев спохватился.
— Я не в буквальном смысле говорю… а вообще… Живут только
— Ну, и не живи! уже совсем несдержанно ответила жена.
Каждое слово жгло ее: всю жизнь она отдала ему, никогда не жаловалась, а он!
— Ну-у, Катя, — растерявшись, протянул Тренев, — так нельзя спорить!
— Ну, и не спорь, пожалуйста!
— Ты как будто обиделась? — принужденно улыбнулся Тренев.
— На тебя? — сквозь зубы спросила жена, и глаза ее взглянули на него с мучительной ненавистью.
Гостья увидела, что начинается настоящая ссора, и стала прощаться.
— Вы такие страшные вещи говорите, — сказала она на прощанье Треневу, — что я вас тоже буду теперь бояться.
— И роман со мной тоже заведете? — мучительно обеспокоенный ссорой, неизбежность которой уже чувствовал, спросил Тренев, изо всех сил стараясь казаться спокойным и игривым, как прежде.
Дамочка невольно взглянула на его жену. Она сейчас же спохватилась и рассмеялась, погрозив ему пальцем, но Тренев уже увидел, как сжалось и побледнело лицо жены, понявшей взгляд гостьи.
Пока гостья одевалась в передней, дамы перекидывались какими-то шуточками, говорили о какой-то юбке и выкройках, но Тренев даже и не слышал уже ничего. Сухой, мстительный взгляд жены, которым она, точно и не видя, провела по его лицу, сказал ему, что ссора уже началась и ничем не остановить ее…
«Опять! — с тоской подумал он. — Но что же я сказал такого? Господи, когда же это кончится?»
Он попробовал, будто ничего не случилось, пошутить над страстью жены к нарядам, но она притворилась, что не заметила, и продолжала, будто совершенно беззаботно, болтать с гостьей. Тренев осекся, поймал насмешливо-сострадательный взгляд гостьи и почувствовал себя невыносимо униженным и несчастным.
Когда дверь закрылась, он еще попробовал заговорить с женой, нарочно, чтобы сделать ей удовольствие, сострить что-то насчет гостьи. Но жена как будто опять не слыхала, вернулась в столовую, взяла книгу и села к столу. Тренев хотел прямо подойти к ней, но вошла горничная и стала убирать посуду. Тренев принялся ходить взад и вперед по комнате, чувствуя, что все дрожит у него внутри. Нельзя же было объясняться при горничной, и это мучило его.
— А я сегодня славно выспался! — сказал он, все еще пытаясь предупредить ссору, рассеяв ее в пустых обыкновенных словах. — Ты никуда не ходила, Катя?
Жена не отвечала, упорно не сводя глаз с книги и подперев голову обеими руками, так что Треневу были видны только ее прическа да кончик носа. Только горничная посмотрела на него. Тренев побагровел и, закусив усы, продолжал ходить по комнате. Горничная возилась бесконечно, перетирала каждую ложку, катала стаканы в полоскательной чашке и смотрела их по очереди на свет. Тренев готов был убить ее. Стук стаканов раздражал его до боли. Наконец она поставила всю посуду в буфет, смахнула со скатерти крошки, переставила сдвинутые стулья и ушла.