У Червленого яра

Луковская Татьяна

Марфа утвердительно кивнула.

— Ближе к свету подойди, — приказал князь. — И как там все было? Сама теперь перескажи…

— Марфа!!! — вдруг подпрыгнул княжич Юрий. — Марфуша!

Марфу сжали крепкие объятья.

— Живая. Да ты ли?

Марфа растерянно молчала.

— Так ведь тебя ж схоронили, — отступил чуть Юрий, осеняя себя распятьем, — а ты живехонька.

— Кто это? — недовольно буркнул Ингварь.

— Да как же ты, батюшка, не признал? Это ж сестрица твоя двоюродная. Это ж Марфа Олега покойного сестрица, тетушка моя.

— Белены объелся?! —

рявкнул Ингварь. — Какая тебе тетушка? Сбыславка, ты княжичу бражки наливал?

— Да вы за столами поминальными, как Олега хоронили, во главе стола сидели, а меня к малым княжичам да княжнам посадили. Да там и Марфа была. Марфа, помнишь, как ты поминальную молитву пела… ну, с челядинкой своей? Так-то ладно у вас выходило, аж душа переворачивалась.

Марфа замерла, загнанной в угол лисою. «Откуда взялся этот малолетний дурень?!» — ненавидела она сейчас Юрия. Ингварь, не отрываясь, глядел на нее, что-то про себя решая.

— Княжна это, она, признал я, — вступился и Милята, — а я-то, старый дурень, понять никак не мог, откуда чело знакомо. Светлая княжна, прости, что не признал сразу, стар уже, — почтенно поклонился он Марфе, хороня последнюю надежду.

— Эй, Сбыслав, вино у тебя царегородское осталось ли? — неожиданно весело крикнул князь.

— Найдем, коли надобно, — согласно кивнул воевода.

— Крепко надобно. Гюргя, сидеть нам на Рязанском столе, — прижал рукой голову сына Ингварь, взлохмачивая русые кудри. — Слышишь, в стольной Рязани нам быть?!

[1] Рязанские князья вели род от Святослава Ярославича, сына Ярослава Мудрого.

Глава XXIX. Лапотник

— Княжна все подтвердила, — холодно произнес Ингварь, глядя сквозь Миронега куда-то вдаль. — Так и было, как ты сказывал. Награду я к тебе на двор отослал. Теперь не держу, можешь ступать.

Все? Свободен? Миронег оглянулся, за спиной никого из сторожей не было. Перед бывшим узником стелилась дорога, и даже ворота из княжих хоромов уже были приветливо растворены. Так чего ж еще ждать, бежать отсюда прочь, да побыстрей.

Миронег поклонился, как требовали приличия, развернулся и сделал пару шагов. «Княжна все подтвердила», — стукнуло в голову словно обухом тяжелого топора. Какая княжна?! Откуда здесь взялась княжна? Мысли и образы завертелись ураганом: вот испуганная девчонка карабкается по склону, вот неумело ковыряется изнеженными ручками в рыбьей чешуе, вот горделиво вскидывает голову, отворачиваясь… а пред людьми в верви как встала, словно всегда так делала, и любопытствующая толпа — ей не диво. «Марфа, раба божья Марфа! А малую сестрицу князя Олега как звали? Кажется, Марией или все же…» Сердце сделало жесткий удар, едва не проломив грудную клетку. Миронег медленно повернулся и все прочел во взгляде Ингваря.

— А она? — бросил Миронег в жесткое лицо князя.

— А она останется при мне, под моим покровом, — обдало Миронега ледяной волной.

— Но она моя жена, венчанная.

— Ты еще жив, только потому, что спас мне жизнь да выдал мне моего ворога. И этой милости с тебя

уж довольно, — рыкнул Ингварь. — Ты что ж думал, что на княжне женишься и в бояре взлетишь? Да ты знаешь, что за совращение княжьей дочки с тобой следовало сотворить? И по делом было бы.

Миронег не стал оправдываться, глупо. Все сейчас рушилось — надежда создать крепкую семью, встретить старость среди любящих детей и внуков, и чтоб рядом она… Он опять ошибся с выбором, все у него не как у людей. «Бедовый», — охал дед Корчун, видно не зря.

— Она моя жена, — упрямо произнесли губы.

— Она княжна Пронская! — повысил голос Ингварь. — И поедет со мной в Пронск невинной девой-княжной, мне жена бортника, опозоренная, там не нужна. Мне надобно, чтоб жалость народ проявил, прослезился и мстить за князя покойного за мной пошел. А там и Рязань всколыхнем. И любого, кто поперек мне встанет, раздавлю, — Ингварь сжал кулаки. — Глеб должен за злодейство сполна отплатить.

— Дальше-то что ж? — с обреченным спокойствием произнес Миронег. — Ты, княже, сядешь на стол Рязанский, а Марфа?

— А Марфу, ежели овдовеет, — Ингварь, сузив глаза, пристально посмотрел на Миронега, — выдам честь по чести замуж, и приданое дам, словно брат родной, не поскуплюсь. А нет, так в монастырь пристрою, в почете и уважении будет жить, в тиши и благодати за монастырской стеной. Захочет, так здесь, в Рязани, а нет, так и в Суздаль повезу. Там обитель славная.

Миронег все понял, он вообще был смышленым малым. Князь предлагал помереть за Марфу.

— В дружину свою примешь? — принял бывший бортник для себя решение.

— Отчего ж не принять, — легко согласился князь, — у меня сейчас каждый ратный на счету, а такой матерый, как ты, и подавно надобен. Вместо Петрилы будешь, Миляту уж пора на покой отпустить, совсем сдал старик. Завтра детских сберу да под руку твою передам.

Разговор был окончен, князь повернулся к сеням. Миронег так и стоял оглушенным, ноги приросли к земле и не желали двигаться.

— Ты зла на меня не держи, — вдруг неожиданно мягко произнес Ингварь, останавливаясь и устало присаживаясь на ступени крыльца. — Я благодарным быть умею, но сделать для тебя ничего не могу. Княжья дочь не может выйти ни за бортника, ни за детского, ни за кметя не мо-жет! И ежели я то допущу, мне на стол рязанский не сесть, сыну моему в Рязани златоверхой не сидеть, внуку моему по Рязанской земле хозяином не хаживать. Нет у нас с тобой выбора, кроме как жизнь свою за правду положить и за ближних наших. Знаю, не ведал ты, кто она, по доброй воле за тебя пошла глупая девка, но уж одумалась, поняла, что натворила.

— Мне повидаться с ней можно? — решился на просьбу Миронег.

— Нет, — ожидаемо отрезал князь, — ни к чему.

— А ежели она понесла? — не мог не спросить Миронег.

— Достойная нарочитая семья воспитает внука княжьего как родного, — князь тяжело поднялся и побрел в терем.

Миронег остался один на опустевшем дворе. Надо уходить, возвращаться в опустевшую избу, разоренное гнездо, где так тепло было и уютно с его Усладой, простой девкой-певуньей. И он пошел, глядя под ноги.