У бирешей
Шрифт:
Я отвечал отрицательно.
«Попробуйте!» — сказал он. У меня было такое чувство, будто он требовал от меня чего-то неположенного и сам это понимал. Поэтому я хотел отказаться, но он не желал слушать моих возражений. «Попытаться обязательно нужно, — сказал он категорическим тоном, пальцем указывая на бокал. — Мы просто обязаны предпринимать попытки — обязаны всегда!»
Я уступил. Возможно, оттого, что я весь день ничего не ел, я почувствовал, как мой желудок — стоило мне сделать глоток — сжался под воздействием вина, верхняя часть тела начала раскачиваться туда-сюда, а руки вцепились в откидную доску, ища в ней опору. Я стиснул веки, чтобы избавиться от головокружения и вновь обрести равновесие; тем временем
«Стоп! — воскликнул он, не глядя на меня. — Почувствовали что-нибудь?» Он повернулся ко мне спиной. «Нет? — спросил он, хотя ответ и без того был ему ясен. — Тогда вам нужно попробовать еще раз!» Он резко оттолкнулся от стены и, сделав два размашистых шага, оказался возле меня.
«Итак, — нетерпеливо сказал он, — давайте сюда бокал! — он протянул руку. — Теперь моя очередь».
Я протянул ему свой бокал, но он его отстранил и потребовал подать тот, из которого сам пил первым. «Главное — не смешивать! — сказал он с важным видом. — Если перепутать, все пойдет насмарку». Он приподнял бокал, зажав ножку между большим и указательным пальцами, и пару раз слегка встряхнул его.
«Весь свой букет, — произнес он, будто читая вслух книгу о напитках, — смоляное вино раскрывает, только если его немного взболтнешь перед тем, как пить. Только невежды пьют дьянту, не встряхнув бутылку!»
Он задумчиво посмотрел на меня. «Киш-потлаш, — произнес он затем. — “Высокая вода пусть будет перед тобой, ил пусть восстанет за тобой!” — сказано в Книгах. Так отделим же опять жидкое от твердого». Он отпил глоток из бокала. Локтем левой руки он при этом описал широкую дугу, торжественно оттопыривая в сторону мизинец и безымянный палец, словно все это было неотъемлемой частью церемонии, и поднес стакан ко рту почти горизонтально. Подобно мягкому подвижному клюву он вытянул верхнюю губу до середины бокала и всосал в себя жидкость. «Мне — светлое, — сказал он, прищелкивая языком, — тебе — мутное!» Он протянул мне бокал, приглашая выпить: «Порыться в иле и, кто знает, пожалуй, отыскать в нем сокровище».
Я взял у него бокал и понюхал вино. Запах принес мне из памяти нечто давнее, что-то такое, что долгое время лежало внутри меня, забросанное землей. Я отпил еще глоток — и снова скрючился над прилавком, потому что на меня вновь нахлынула слабость. Тут я вдруг заметил, что глаза однорукого, почти лишенные ресниц, любопытно и холодно мерили меня изучающим взглядом.
«Разве не обязаны мы вкушать пищу, пока имеется хоть что-то съедобное? Имеем ли мы право избегать этого?» — так, кажется, восклицал Рак сегодняшним утром, и какую-то долю мгновения мне хотелось обратиться с этими словами к Литфасу, однако я сдержал себя. «Пожалуй, мы имеем право, однако нам не следует так поступать», — сказал тогда Рак. Я хотел разжать руку, выпустить ножку бокала, но это не удавалось. Рука моя только сильнее стискивала граненое стекло.
«Стоп! Итак, о чем я только что думал?» — услышал я голос Литфаса, доносившийся будто из соседней комнаты.
Его вопрос дошел до моего сознания, однако я покачал головой. Вопрос относился не ко мне. Я смотрел вниз, на свои брюки, смотрел на ровиш 27, тесемку, извивающуюся по вышитому краю, при виде которой Рак пришел в такое волнение. «Эти зигзаги! — восклицал он. — Это стремительное снование туда-сюда!» Я закусил губу, прикрыл глаза. Его слова вдруг обрели смысл. Где был он сейчас? Почему нарушил свое обещание и не пришел снова, чтобы познакомить меня с той женщиной, о которой упомянул?
«Рак», — громко сказал я. Это имя вырвалось из моих уст как ворчание собаки.
«Что вы сказали?» — спросил однорукий, недоверчиво уставившись на меня
«Ничего», — попытался я уйти от его вопроса.
«Знаете, — сказал он, не обращая внимания на мою реакцию, — в наших Книгах имеется одно место, из которого всякий из нас может извлечь важные выводы. “Большая часть из того, что существенно для вашей жизни, — говорится там, — совершается во время вашего отсутствия”. Важно не деяние, а образ деяния. Не то, что мы, собственно, делаем, а то, что совершается с тем, что мы делаем. Только это и имеет значение. Как говорится, поступок — это всего лишь дурацкий кусок дерева, в котором затаилось пойманное время. Высвобождается оно только тогда, когда деревяшка начинает вращаться под плеткой рассказов и слухов. При этом значимо не то, что проявляется в деянии, а то, что скрывается за ним, умолчанное. Киш-потлаш!» — воскликнул однорукий. Я не понял смысла его слов.
«Мне уже сотни раз случалось видеть подобное: выражение ошеломления и растерянности, появляющееся на лице человека, у которого собеседник вдруг выхватывает из руки бокал с криком: “Чур, мне мутное!” Надо бы вам хоть раз самому увидеть бурю, которая тогда разражается! Действующие лица ведут себя так, будто режутся в карты, а на кон поставлено ни много ни мало — вечное блаженство». Литфас посмотрел на меня. «Это смехотворно, бесстыдно — и тем не менее это серьезно, как смерть, — пояснил он. — И мы тогда сидим за столом вдесятером или целой дюжиной, и всякую секунду слышно, как кто-нибудь выкрикивает из своего угла: “Чур, мне светлое!” — а остальные орут в ответ: “Чур, мне мутное!” Каждый водит носом и принюхивается к бокалу соседа, пока у него голова не пойдет кругом. Оттого что сахар на дне бокала — это и есть осадок познания. До него-то они и хотят добраться!»
Он перебил сам себя.
«Бросается в глаза, — сказал он со всей серьезностью и наполнил свой бокал до краев, — и на это следовало бы обратить внимание тем, кто потешается над обычаем размена: сколько бы в таких случаях ни было выпито, однако еще ни разу не случалось, чтобы кто-то встал из-за стола менее трезвым, чем сел за него». Он показал пальцем на бокал, стоявший перед ним. «От этого вина не пьянеют! — пояснил он. — Наши дети его пьют, и оно не причиняет им вреда! И наши женщины! — он опять посмотрел на меня и, помолчав, добавил: — Да, в особенности женщины».
«Между прочим, знаете, как меня звали, когда я был крестным? — я отрицательно покачал головой, однако он кивнул с таким видом, будто я уже произнес имя и ему оставалось только подтвердить: — “Семь-озер-а-воды-нет”! Редкое имя. Встречается нечасто, с разрывами в несколько поколений, — он задумался. — Это имя упоминается в одной легенде, — веско вымолвил он. — Она повествует об одном анохи, который, как утверждают, велел вырыть себе сидячую могилу и через отверстие для душ спустился к умершим. И провел он там, внизу, год и один день. А целью его было выведать у мертвых, каким образом им удается мирно уживаться друг с другом. Когда он возвратился из своего странствия, другие биреши стали расспрашивать его, что ему там довелось увидеть, но этот схороненный заживо постоянно повторял одни и те же пять слов: “Семь озер, а воды нет!” Ну, да не важно!»
Литфас резко поднялся с места. Нимало не смущаясь, он отворил заднюю дверь и, встав в дверном проеме, помочился.
«Вы давеча упомянули Рака, не так ли?» — спросил он меня через плечо. Затем стряхнул последние капли со своего члена и вернулся в комнату. Прежде чем снова усесться, он по-женски оправил спереди ночную рубашку.
«Рак, — сказал он. — Рак и Анна». Он помолчал, потом спросил задумчиво: «Знаете, как мы говорим, если кто-то разом лишится всего, чем владел?»
Я покачал головой.