Тютчев
Шрифт:
Это по-своему понимали любомудры. Один яз них, Хомяков, в 1823–1825 годах был гвардейским офицером в Петербурге и постоянно общался с декабристами, особенно с Рылеевым и Александром Одоевским, печатался в декабристском альманахе «Полярная звезда» и т. п. Есть все основания полагать, что если бы Хомяков не взял летом 1825 года долгосрочный отпуск и не уехал за границу, он так или иначе оказался бы под следствием по делу декабристов.
Но хорошо известно из рассказов современников, что Хомяков еще в 1824 году решительно оспаривал идею военного переворота, уже овладевшую тогда декабристами. «Вы хотите военной революции, — говорил он. — Но что такое войско? Это собрание людей, которых народ вооружил на свой счет и которым он поручил защищать себя. Какая же тут будет правда, если эти люди, в противность своему назначению, станут распоряжаться народом по произволу
Очевидно, что критика Хомякова основывалась на отвлеченных, абстрактных нравственно-философских принципах, которые, в сущности, неприменимы, когда речь идет о реальной политической борьбе. Кстати сказать, дочь Хомякова записала такое его общее суждение о декабристах: «Всякий военный бунт сам по себе безнравственен». Здесь отвлеченность постановки вопроса выступает со всей очевидностью. И все же в глубине, в подтексте хомяковских высказываний есть своя несомненная правота. Ведь Хомяков подразумевает, что декабристы собираются действовать целиком и полностью без народа, помимо народа. Владимир Одоевский позднее, в связи с одной из статей Герцена, писал о декабристах: «Они говорили народу, но не с народом». И в высказывании В. И. Ленина «Страшно далеки они от народа [7] », не очень «научное» слово «страшно» чрезвычайно уместно.
7
Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 21, с. 261.
Военный переворот, который совершается заведомо без всякого участия народа, чрезвычайно легко, даже естественно может вылиться в военную диктатуру…
И есть своя правота в народной песне о декабристах, записанной выдающимся советским фольклористом Н. Е. Ончуковым [8] :
Придумали, братцы, бояришка думу крепкую: «Кому, братцы, из нас да государём быть? Государём быть, да акитантом слыть? Государём-то быть князю Вильянскому [9] , Акитантом слыть князю Волхонскому [10] »… Рассадили их по темным кибиточкам, Развозили-то их да по темным тюрьмам.8
В. И. Ленин говорил о материалах Ончукова: «Это подлинное народное творчество, такое нужное и важное для изучения народной психологии…» (В. И. Ленин о литературе и искусстве. М., 1986, с. 490).
9
Вероятно, имеется в виду Евгений Оболенский,
10
По-видимому, Сергей Волконский.
Только учитывая все это, можно верно понять созданное в 1826 году стихотворение Тютчева «14-ое декабря 1825», где он выразил то понимание и ту оценку события, которые характерны для любомудров в целом.
Вас развратило Самовластье, И меч его вас поразил, —так начинает Тютчев. Известный исследователь жизни и творчества поэта Г. И. Чулков писал: «…невозможно истолковать первые два стиха в том смысле, что декабристы были развращены собственным своеволием… Нет, поэт сказал то, что хотел сказать: «Самодержавие развратило декабристов, и оно же казнило их».
Это действительно так; декабристы, действуя без народа, в сущности, могли только заменить самовластье царя своим самовластьем — таков, надо думать, смысл тютчевских строк. И далее поэт говорит:
Народ, чуждаясь вероломства [11] , Поносит ваши имена…Г. И. Чулков заметил, что «поэт, по-видимому, не вполне отождествляет
11
Имеется в виду нарушение присяги.
Единственный упрек — если только это можно назвать упреком — в «безрассудности» мысли, что совершенно закономерно для человека поколения любомудров. Да, Тютчев полагал — и для этого, несомненно, были серьезные основания, — что декабристы никак не могли одержать победу. Это, кстати сказать, совпадало с чисто жертвенным самосознанием некоторых декабристов. Сам Рылеев не раз высказывал убеждение в неотвратимости гибели, — в частности, в своих знаменитых стихах: Известно мне: погибель ждет Того, кто первый восстает…
Александр Одоевский восклицал накануне 14 декабря: «Умрем, ах, как славно мы умрем!..»
Об этом, собственно, и говорит Тютчев, создавая жестокий, но глубоко поэтический образ «скудной крови», которая, «дымясь, сверкнула на вековой громаде льдов». Можно сказать, что Тютчев преувеличил мощь империи, изображая ее как «вечный полюс», который почти невозможно «растопить», как «вековую громаду льдов», дышащую «зимой железной». Но в 1826 году неимоверно трудно было думать по-иному. В то же время в стихах нет. конечно же, никакого «поношения» декабристов (хотя иные авторы работ о Тютчеве и пытались это вычитать в данном стихотворении). Сам образ сверкнувшей «на вековой громаде льдов», как ослепительная искра, крови исключает такое истолкование.
Тютчев оказался неправ только в одном — в утверждении, что «не осталось и следов». Достаточно вспомнить о явившихся через десятилетие на общественную арену Герцене и Огареве, чтобы убедиться в неуничтожимости этих следов…
Но сразу же следует сказать, что Герцен, вдохновлявшийся героическим примером декабристов, продолжал их дело уже на совсем другом уровне — на уровне гораздо более высокой культуры мысли и с гораздо более глубоким историческим сознанием. И в этом отношении он, как и его сверстник Станкевич, опирался на духовное творчество любомудров.
В 1832 году двадцатилетний Герцен рекомендует своему другу (рано умершему) Николаю Астракову диссертацию любомудра Максимовича «О системах растительного царства» (1827), советуя «прочесть это изящнейшее творение по сей части мира, философское направление и высокое понятие о науке — и науках естественных».
В 1835 году Герцен пишет Николаю Кетчеру о вышедшем тогда в свет произведении Владимира Одоевского: «Читал ли ты в «Московском наблюдателе» статью «Себастиан Бах»? Что за прелесть. Она сильно подействовала на меня».
Как уже говорилось, на рубеже 1830—1840-х годов несколько выдающихся любомудров стали основоположниками славянофильства. Герцен в течение 40-х годов все более решительно борется с славянофильскими концепциями. Но, во-первых, он не изменяет своей самой высокой оценки деятельности любомудров в дославянофильский период. Так, 21 декабря 1843 года, когда борьба «двух станов» (по герценовскому определению) уже разгорелась вовсю, он записывает в дневнике: «На днях пробежал я 1 № «Европейца» (журнал, который в 1832 году издавал Иван Киреевский. — В. К.). Статьи Ив. Киреевского удивительны; они предупредили современное направление в самой Европе, — какая здоровая, сильная голова, какой талант, слог…» Стоит заметить, что характеристика — «предупредили современное направление в самой Европе» — была для того времени в устах Герцена высочайшей, ни с чем не сравнимой похвалой (лишь много позднее он стал относиться к европейской мысли значительно более критически), и что очень трудно назвать какие-либо другие явления тогдашней русской культуры, о которых Герцен мог бы сказать нечто подобное.