Тюрьма
Шрифт:
— Да я ж тебе говорю, тебя никогда со мной…
— Я что сказал?..— Рыжий на площадке.— Еще замечу!..
Ползем по лестнице, крутая, тяжело с матрасом, после бани, ночи…
Четвертый этаж.
— Давай, — Разбою.
Не глянул на меня — напряжен, собран — как в прорубь.
Стою один на площадке. Эх, думаю, вот она — странность… Выходит Рыжий.
— Еще выше? — спрашиваю.
— Я тебе вот что скажу, запомни, — глаза у него бешеные, а зрачки прыгают, вздрагивают, что-то у него в глазах…—
— Второй, — говорю.
— Второй, а я двадцать лет, понял?
Молчу.
— Если хочешь хорошо жить — со мной хорошо, понял?
— Как не понять.
— Давай вверх!
Лестница уже, круче, один пролет, второй…
Пятый этаж. Открывает ключом дверь, поворачивается:
— Ты в Бога веруешь?
— А ты как догадался?
— Я тут много об чем догадываюсь. Моли своего Бога — понял? Не ошибись. Сразу не ошибись…
Мы в коридоре: широкий, длинный и — далеко, в конце — решетка поперек, дверь открыта, люди…
— Давай вперед.
Шагаю мимо черных глухих дверей, тишина — не жилой этаж?.. Оборачиваюсь спросить Вергилия — он кивает: — Вперед, вперед…
И я подхожу к решетке.
Глава вторая. НА СПЕЦУ
1
Так бывает только во сне: слова складываются во фразы, слова знакомые, фразы построены — а смысла не уловить; голоса чужие, а с чем-то связаны, с чем не понять; ничего не понятно, а интересно, хочется до смотреть, дослушать, просыпаться не хочется… Ему тепло, он лежит на мягком, плывет… Всплывает! Он осторожно шевелит рукой, она неловко подвернулась, затекла… И тут ему становится страшно — он голый! От ужаса он открывает глаза: белая в потеках стена… Он скашивает глаза: простыня, он укрыт с головой, только лицо перед стеной свободно…
— …второго разговора не будет, — слышит он,— ты меня понял?
— Как врачи скажут, гражданин майор,— слышит он другой голос, слова растягивает, с усмешкой.— Я человек подневольный, пятнадцать уколов осталось, на две недели, тяжелый случай.
— Ты мне мозги не пачкай,— слышит он.— Завтра этап на Пресню, там тебя уколют.
— Не по закону, гражданин майор, больного человека…
— Повторять не стану. Завтра этап, документы на тебя готовы. Тридцать градусов на дворе, зима еще полгода — не забыл?
— Это где ж так — еще полгода?
— Где тебя ждут. Хочешь остаться на полгода, до тепла? Ларек, передачи, свидания…
— Личняк? — он явно смеется.
Гремит стул — кто-то встал?..
— Я тебе устрою личняк.
— Человек не дерево, гражданин майор, а тут молоко, мясо… Шутка. Договорились. Еще б две недели уколы, больше не надо, не потяну, хотя и молоко.
— Я разберусь, кто тебе назначил.
—
— А меня не колышет, куда ты доедешь.
— Гражданин майор, давайте через месяц опять на больничку?
— Через месяц я на тебя погляжу.
— Гражданин майор, можно хотя через день? Уколы — и сразу в хату. Какой я работник, от боли не соображаю.
— Наглец ты, Бедарев. Я разберусь, чем тебя мажут.
— Шутка, гражданин майор. В какую хату?
— В двести шестидесятую. Спец. Сейчас там… Увидишь. Если помешает, уберем. Этого приведут сразу. Успеешь оглядеться?
— Не велика премудрость.
— Вот смотри… Запомнищь?
— Где, не разберу?
— Тут читай.
— Понял.
— Дня через три пойдешь на вызов. Или тебя учить?
— Грамотный.
— Тогда у меня все.
— Еще бы часа два, один укол, попрощаться с… персоналом.
— Ты эти шутки брось. Старшина!
Слышно отворяется дверь.
— Этого с вещами в двести шестидесятую. И сразу на сборку, заберешь другого… Вот его дело. Сам заберешь.
— Тоже в двести шестидесятую? — новый голос, позвонче.
— Не понял? Старый кадр и тебя учить?
Гремят стулья, все встали.
— Мою просьбу не забудьте, гражданин майор, больному поблажка.
— Смотри у меня, если что, разговора не будет.
Гремят сапоги, шаркают туфли, дверь…
— Боюсь, Ольга Васильевна рассердится…— да он несомненно смеется! — Беда с бабами, верно, старшина!
— Что? Что ты сказал?!
— Шутка, гражданин майор, баба тоже человек, а человек — не дерево…
Он уже все вспомнил. Вот я где, думает он.
Снова стучит дверь, быстрые, легкие шаги.
— Николай Николаевич? Вы что здесь? — голос грудной, с хрипотцей, и запахло — духи! — Непорядок, товарищ майор, тут тяжелый больной.
— Мне сказали, покойник… Ты назначила уколы Бедареву?
Не отвечает, легкие шаги рядом, теплая мягкая рука на запястье, духи плывут над ним.
— Николай Николаевич, я должна вызвать врача.
— Так он живой? Что ж они мне!..
Только бы не открыть глаз,— думает он.
Дверь отлетает.
— Ну что, крякнул? — веселый, с мороза.
— Кома,— грудной, прокуреный.
Дверь туда-сюда, шаги, много шагов. Шепот, шепот — над ним:
— Это ты —ты забрал Бедарева? — руку не отпускает, мягкая, горячая.— Ты, ты…
— Я его тебе оставил, замолкни. Ты еще объяснишь про уколы.
— Это ты, ты, я тебе…
— Где тут покойник? — деловой, знает зачем пришел.
Сдирают простыню.
— Да он жив!
Его переворачивают на спину и он открывает глаза. Но мгновеньем прежде, чем они у него открылись, слышит все тот же свистящий шепот сквозь густой, терпкий запах духов: