Тюрьма
Шрифт:
— Да я тебя счас… схаваю, сука!
— Не блажи, Артур, ты тут один — не проходит.
— А ты, Андрюха, что скажешь? — спрашивает Артур. — У меня своих дел по самую эту, — говорит Менакер,— я в чужие не лезу.
— Что у вас за хата! — кричит Артур. Этот вас пасет, через день к куму, а вы молчите, глотаете? Да он под тебя сидит, писатель, ослеп с горя?.. Я думал, на спецу отмокну, курсак набью, а на вас поглядишь — с души воротит!.. Да пусть он задавится, недоделанный, нужен он мне, еще и жрете с ним — ну, недолго осталось!
— Утихни, Артур, — говорю.— Чего ты сорвался?
— Мало ты, Серый, понюхал, не показали, погоди. Думаешь, я таких не знал? Во Владимире не такие сидят? Валерку Буковского знал?
— Володю Буковского,— говорю.
— Валерка. Все знают. Гремит. И по радио, и… Валерий Буковский. Они, понимаешь, на что клюнули — он и его кореша? Им канал на волю — позарез. А где найти —к нам, передайте дальше. За чай почему не передать. Не жалко. Они подгоняют ксиву, а кум слышит… Как узнал, его дело. Они нам чай и кум нам чай…
— Отдали?
— Что отдали?.. Чай мы у них забрали, у Валерки, и у кума забрали, а… Зачем отдавать, ничего у нас нет, никто не подгонял, какой с нас спрос?
— Сколько ты раз сидел, Артур? — спрашиваю.
— Я всю дорогу сидел. И сидел, и выходил, и убгал. Я и сейчас уйду. Хотел дураку память оставить. Пожалеет… Мне б с тобой, Серый, на воле встретиться, я б тебя научил.
— Чему? — спрашиваю.
— Свободу любить. Сидишь пять месяцев, а желтенький.
— Откуда ж ты убегал, Артур?
— Откуда не убегал, спроси! Последний раз с суда. Маленько не доехал. Подгоняют воронок… Здесь, на Каланчевке, горсуд. А за нами сразу другой. Развернулся и— боком. Я выпрыгнул, мой мент еще в дверях, гляжу — раз в жизни бывает! Думать нечего — под воронок и пошел! А там толпа, к вокзалам — не будет пес стрелять по толпе! Бегу, себе не верю — воля! Что думаешь — ушел!
— И долго ты гулял?
— Месяц. На хате накрыли, на чужой. Я и зашел случайно… Да знал я, что туда не надо! Из-за бабы горим… Слышь, Серый, ты писатель, должен понимать: баба — человек или кто?
— Думаю, человек.
— А хрен мне в том, что ты думаешь! Я тоже думал, ты человек, назудели — такой-сякой, я тебе место уступил, лежи, не жалко, а ты сопишь в две дырочки — какой от тебя толк? У Валерки Буковского чай был, а у тебя и того не возьмешь… Отдай тапочки — у тебя и сапоги, а я босой? В отстойнике, как вели сюда, отдал судовому, его передо мной полосатые разули…
— В сапогах жарко, — говорю.
— Тебе жарко, а мне колко. Не научили тебя, чего с тебя поиметь… Хотя Бедарев имеет. Эх, имеет он с тебя, Серый!
— А ты откуда знаешь?
— Знать не надо, в наличности. Он чем хвалится: письмо для тебя хранил, получил через… Что он вам, дуракам, травит, развесили уши! Не понял, откуда письмо?
— Не понял,— говорю.
— Что ж ты его не спросил?
— А я никогда не спрашиваю, захочет, расскажет,
— Он тебе расскажет, как
— Откуда мне знать. Пусть читает, Боре письмо, не мне.
— Отвечать будешь — «целую, Боря»? Так напишешь?
— А ты хочешь за то чай получить?
— За что получить?
— За мое письмо.
— От кого получить?
— От почтальона.
— Я б с тобой поговорил, Серый, я могу научить, у меня не заржавеет, да не ко времени, меня сегодня-завтра уберут, я тут лишний. Здесь все стучат! Андрюха — вон сидит, зубами щелкает, не стучит? Если он на воле со своим кентом сводил счеты, что ты тут от него хочешь?
— Не мели, Артур,— говорит Менакер.
— Сосунки-первоходки! Кто из вас чего стоит, чтоб пачку чая перевесил? Ты пожалел недоделанного, думаешь, если его кум попросит, он тебя не заложит? Кум ему такую хату устроит, голову из параши не вытащит, застрянет до суда, а на суд понесут, ногами не дойдет. Не заложит?
— Что тебе надо, Артур?
— Ничего мне от тебя, писатель, не надо, а чего надо, ты не можешь — нету и не научили. Скучно мне, Серый. Я почему, думаешь, бегаю? От скуки. Теперь дело есть — посчитаюсь. Сучонка думает, сдала, намотают срок! Не получится по-ихнему, уйду. Погляжу на нее. Она, видишь, с ментом спуталась… Да не с ментом — майор с Петровки. А мне того и надо, корешу помочь, на то и майор с Петровки, а она вон как сыграла — меня подставила. На ее хате взяли.
— Похоже,— говорю.
— Что похоже?
— Все похожи, — говорю,— и всё похоже.
— А я о чем? Я их перевидал, это на зоне караул — и на такую мразь полезешь, а я был и на поселении. Работенка — дневальный в душевой. И жил в душевой — малина! Смена идет после работы — по три часа ждут, а бабы норовят проскочить, когда никого. Наломаются за день, в грязи по уши — на картошке, в свинарнике, замерзнут… Да она за этот душ... «Цену знаешь?» — спрашиваю. Все знают!
— Очень похоже, — говорю.
— Да что похоже — ты про чего?
— Про майора, про кореша, про бабу. И все прочее. Тоска, Артур, я бы тоже убежал, но я быстро не могу, догонят.
— Тут не ноги нужны, голова. И хотеть надо.
Борю привели поздно, мы уже отужинали. Он ничего не сказал, ни на кого не поглядел, разделся и полез в матрасовку.
— Есть не будешь? — спросил я.
— Что-то у них меняется,— сказал он мне вполголоса,— темнят, не пойму чего хотят.
— Ты о чем, Боря?
Я сидел на своей шконке, он лежал. Опухшее, и без того пожелтевшее лицо, казалось черным.