Тюха
Шрифт:
— Мне, Антонина Сергеевна, тоже родить охота, только девочку. Или уж всё равно кого. Все же рожают.
— И правильно. Ты, Маша, девушка смелая, расторопная. Вот и роди. Потом — куда денется? Увидит своё, родное, — и женится, у тебя ж квартира отдельная, с балконом, обязательно должен жениться. Пошли, пускай эти мокроманы поспят, сколько с ними горя родным!.. Ты с первой по четвёртую полы мой, а я в остальных палатах. Надоело, всё сами да сами.
Бабушка прижала Тюхину голову к груди и запричитала:
— Голубчик, голубчик! Помрёшь ведь, сердешный, кровинушка наша. Внучек мой, Витюшенька-а-а!.
Слеза
— Не буйный он у вас, — кивнула на Тюху сестричка Маша.
Бабушка сморгнула слезу, пытаясь разглядеть медсестру.
— Он и раньше был смирный, а потом, ну, после всего этого, несерьёзный стал, смеялся больно много. Вот в школу перестал ходить с марта. Ещё эти дружки повадились… В приёмной сказали: наркоман он. Родители на работе были, когда «скорая» его увезла. Боже ж мой! Дочка всю ночь проревела. А если отец прознает. Такой тихий он у нас был, хороший-хороший. До пятого класса — одни пятёрки, одни пятёрки приносил.
— Этот — ещё что, — Маша заголила Тюхе ягодицу, скоро уколола, — мелкий, а бывает, таких бугаёв откачиваем.
— Вот было бы славно, если б и нашего Витеньку откачали.
— Откачаем, — пообещала сестричка, — я ему в восемь укол сделала. Мне уходить сейчас, а с девяти — Маринкина смена, чтоб ей! — всегда запаздывает. Начнёт уколы ставить не раньше десяти, я-то знаю. Зачем ему лишние мучения. Через час обход будет, доктор Ирина Михайловна уже пришла, сидит в ординаторской. Ну, пошла я.
— Мне тоже пора на дежурство, я в статистике вахтёром, сутки через трое. Сегодня заступаю, а завтра, с суток, буду здесь. И отец с матерью отпросятся с работы, должны прийти после обеда. До чего ж ты жалостливая, девонька!. — всхлипнула бабушка и опустила шоколадку в Машин карман. — Вот и достался бы он такой…
— Ой, бабушка, я старая для него! А так бы… Красивый он у вас. Ну, прощайте! Мне со смены домой пора. Пойду сдавать Эльвире Хасановне, старшей медсестре, а то этой Маринки не дождёшься. Полы в палатах тоже некому мыть.
Бабушка подоткнула одеяло под внука и поспешила на дежурство.
Тюхина голова стала разбухать, он испугался и снова задёргался, глубже и глубже ввинчиваясь в подушку, ища и не находя глубины.
Всё опять поплыло, закружилось… Это напомнило ему кружение балерины. Одетты. Одилии… Он не вспомнил фамилию балерины, хотя должен был, потому что читал в программке. Она — белая шея, длинная спина и стройные, тоже длинные, ноги — была то белой, то чёрной лебедью. Ей нужна была любовь принца, а этим принцем уже давно стал Тюха. Он им стал ещё после второго класса, а балерина приехала к ним на гастроли в августе, поэтому-то и не знала! Эх, как же ей об этом сказать? Написать. Да, написать! Он заворочался, потянулся за бумагой и карандашом. Кто же это так утяжелил
— Эй, доходяга! — окликнули с койки напротив. — Свалишься! Чего ты колготишься? Спи давай! Размахался тут… Наоттягивался, крышку свинчивает. Это. ну. видал я его где-то. Вроде он в нашей школе учился. Вот рохля, уже сколько часов прошло, как он, это. поступил сюда, а до сих пор не оклемался! Ишь, как его расколбасило.
Толька, видал, я за три часа стал как огурчик? Не слышал, он чем пробовался?
— Не знаю, говорят, «колёсами» накачался. Ты смотри, какая мелкота: разве ему подберёшь дозу?! Я одному такому тащиле переправил пару доз, а он там чего-то перепутал да обе враз заглотил. От них разве респекта дождёшься… Дуба той же ночью дал. А я при чём? Сам ни фига не соображал, а меня затаскали в милицию. Главное, он со мной так и не разбашлялся, три зелёных осталось за ним. Легавый с участка два раза приходил, допытывался: я или не я дал ему. Ещё и следователь вызывал. Такая засада. Хорошо, хоть папик нашёл знакомого в прокуратуре, тот помог зашифроваться, а то бы… — он сделал выразительный жест ребром ладони поперёк горла.
Балерины порхали и кружились в дружном хороводе, Тюха стал дирижировать руками, пытаясь направить их кружение в нужное ему место — за кулисы. Он видел, что они устали, топот их стройных ног на пуантах стал тише. А там, куда они неслись, их уже поджидал Коршун… И тогда Тюха закричал им: «Не туда, не туда!» — и метнулся в свете прожекторов наперерез, чтобы остановить их полёт. Но они его не послушались и слетались к Коршуну, словно бабочки на свет. И она, его Одетта-Одилия.
— Говорил же, свалится! Вот, свалился, неадекват. А теперь нам его таскать. Бери давай под мышки, а я за ноги, закидывай! Ух, тяжёлый мэн. Я раньше, до этого, ну, когда ещё в школе учился, был здоров, как этот… как его… Это сейчас у меня что-то сердце сдаёт, одышка вот.
— Надо было не переходить на «колёса». Я сам— только «химку».
— Ага, у Пепла не перейдёшь!.. Он же так зажмёт, так… это… как его?.. скрутит, что не пикнешь. Сначала подсунул мне дозу, жлоб, а потом и говорит: в долг не получишь, иди мани сам добывай! Где их добудешь?.. У матери уже ничего… это… нет, в комиссионку тоже нечего сдать. Сижу час, два, чешу грудь табуреткой. Ну, и нарисовался к соседке Ольге Алексеевне, полез, когда её дома не было. Да что у неё возьмёшь?. Одна ерунда.
— Дверь взломал?
— Да нет, она у нас всегда запасной ключ оставляла. Мать потом ей это. Как его?. Ремонт бесплатно сделала, всё замяли, а меня — сюда. Ещё недельку побуду — и домой, на мамкины харчи. Раньше картошку жареную любил.
— Я тоже, — вставил Толик.
— Ага. Мать принесёт селёдочки копчёной, помидорки откроет — трёхлитровую, и давай мы хавать. Сейчас не тянет совсем.
— И меня. Иногда съел бы чего, да не лезет. Всё время жабры горят — пить охота.
Жарили каштаны. Они их таскали руками из догорающего костра и тут же ели. Каштаны были горячими, обжигали горло. Как же еда обжигает!.. Вкусно. Тюха придвинулся на самый край скамьи и протянул руку за следующим. В груди был жар, захотелось пить.