Тысяча вторая ночь
Шрифт:
– Нет, - сказал француз с смеющимся лицом (но улыбка его была, скорее, вызовом).
– По моим впечатлениям, если б власти, на которые ты так крепко надеешься, нашли тебя с твоим другом мертвыми, вряд ли они занялись бы выращиванием траурных лилий на вашей могиле. А если б они нашли тебя, его или третьего, исчезнувшего из гостиницы, здесь, у меня в плену, они бы вас, пожалуй, прихватили с собой. Но мне сдается, что в этом случае вы бы лишь променяли одно пленение на другое.
Он поглядел на европейцев, и глаза
– Ха-ха! Ты так думаешь? Ну хорошо, уступаю тебе власти: возможно, они не пожелают за нас мстить. Дарю тебе их.
– Ты очень щедр, - сказал Башир.- Что у тебя останется в запасе после такого подарка?
– Мой третий друг, которого ты не знаешь, - ответил француз.
В эту минуту снаружи послышался шум, и сердце мое встрепенулось в груди, как вспугнутая в чаще птица.
3
О ночь ночей, чем больше я думаю о том, что случилось в эти часы, тем труднее мне поверить в их действительность.
Услышав шорох на дворе, Башир кивнул вооруженному слуге. Тот вышел и, вернувшись, доложил о чем-то шепотом хозяину. Башир отдал новое приказание, и слуга опять исчез. Я дрожал от напряжения. Телохранитель вернулся в сопровождении двух мужчин.
Тот, кто шел впереди, разочаровал меня сразу. Он был из тех полоумных нищих-монахов, для которых нет других книг, кроме Корана. И поэзию они презирают, поскольку творцом ее не является Магомет (да славится его имя!).
Они проклинают пьющих другие напитки, кроме воды, надеются на райских гурий, а в земной жизни требуют целомудрия. Они отравлены предрассудками и воображают, что воздух кишит чертями и джиннами.
Таков был марабу, переступивший порог. Лицо его было смугло, как сжатое поле. Глаза горели фанатическим блеском, отвратительным для цивилизованных людей.
В дверях марабу закричал:
– Дорогу избраннику звезд! Дорогу тому, кто безнаказанно принял чертову ванну!
Подобной выходки и следовало ожидать от бешеного монаха.
Мимо него скользнул мой разочарованный взгляд. С какой стати пришло это чучело тревожить наши смертные часы? Зачем пустил его Башир? Но в эту минуту вошел европеец.
Он был среднего роста и немного похож на связанного француза, сидевшего на диване. Одежда его, как у француза, была пропитана грязью. На левом виске зияла большая кровавая рана, и он был бледен и утомлен. Но взгляд его искрился бодростью, и заговорил он ясным, благозвучным голосом. Уж не он ли третий друг, так называемый профессор?
Конечно, он! Лишь только он вошел, француз и англичанин рванулись, пытаясь встать, и заговорили, перебивая друг друга, как торговки на рынке.
– Как вы изловчились, профессор, черт бы вас побрал! Это, пожалуй, самый эффектный трюк в области профессиональных розысков!
Француз прибавил:
– Я думал, профессор, что встреча на вилле Браччиано будет апогеем
Тот, кого называли профессором, сделал жест, каким отклоняют ненужный подарок.
– Погодите, сейчас узнаете! Но сначала представьте меня обитателям этого дома.
Меня восхитила его изысканная вежливость.
Англичанин по желанию друга начал представление, но далеко не в том благовоспитанном тоне, каким высказано было пожелание.
– Вот язычник, курящий трубку. Ему принадлежит заведение. Два дня он меня морит голодом и вместо всякой пищи предлагает мне мою собственную голову в уксусе и прованском масле. Дама под покрывалом - его достойная сожаления супруга. Виды на будущее у нее не совсем совпадают с моими, но очень похожи. Пожилой господин, трясущийся, как порция желе, в этом доме на амплуа тестя. Любезный зять, обращаясь к нему, всякий раз называет его отцом сводников. Что касается вооруженных господ, можете сами понять, какова их роль в подобном учреждении.
Тот, кого называли профессором, провел рукой по волосам и сказал:
– Все это прозрачно, как хрусталь, и мне остается спросить вас об одном, милый Грэхэм: почему вы покинули "Финиковую пальму" и выбрали своим пребыванием именно это место?
Француз и англичанин переглянулись. Француз пожал плечами:
– О том же я спрашивал Грэхэма, и все, чего я добился, было: "Когда б я знал? Я сам не помню, как очутился на этом диване!"
Англичанин раздул щеки:
– А на вторую из ночей, проведенных мною на этом диване, сюда ввели Лавертисса. На вопрос, каким образом он сюда попал, Лавертисс ответил: "Кто знает? Я сам не помню, как я очнулся в колодце!"
– На диване! В колодце!
– сказал их друг.
– В сущности говоря...
Здесь прервал его Башир; он прислушивался к французской речи европейцев и жадно впивал ее звуки, как почва пьет влагу ливня.
– Здесь говорят много лишнего, - сказал он, - но напрасно я жду: никто не объяснит мне, кто последний посетитель и что привело его в мой дом!
Ему ответил марабу. Кожа его была темно-коричневая, словно кора усыхающей пальмы. И в глазах его полыхал тот самый огонь, каким должна вспыхнуть срубленная и зажженная старая пальма. Хриплым голосом он закричал:
– Ты хочешь знать, кого приютил ты под своей недостойной кровлей? Встань и смиренным поклоном приветствуй баловня звезд! Встань и приветствуй почтительно того, кто вышел невредимым из Чертова Купанья.
Башир перевел взгляд с марабу на третьего европейца с явным изумлением и некоторым беспокойством.
– Кто этот человек? Чего ему здесь надо?
– спросил он у марабу. Почему он ввалился к нам ночью? К чему эта болтовня о Чертовом Купанье? Пусть немедленно и подробно он расскажет свою историю.