Тысяча душ
Шрифт:
– Точно так, ваше сиятельство, я имел честь встретиться там с вами раз, - отвечал Калинович.
– Присядьте тут поближе к нам, - сказала ему баронесса.
Калинович сел.
– Баронесса мне говорила, - начал старик, - что вы желали бы служить у меня.
– Если б только, ваше сиятельство, позволили мне надеяться...
– начал было Калинович, но граф перебил его кивком головы.
– Она объяснила мне, - продолжал он, - что вы не нуждаетесь в жалованье и желаете иметь более видную службу.
– Я более чем обеспечен в жизни...
– подхватил Калинович, но старик опять остановил его наклонением головы.
– Вы, однако, литератор,
– Да, я писал.
– Все это ничего, прекрасно; но все-таки, когда поступите на службу, я буду просить вас прекратить это. И вообще вам, как чиновнику, как лицу правительственному, прервать по возможности сношения с этими господами, которые вообще, между нами, на дурном счету.
Калинович ничего на это не возразил и молчал.
– С Александром Петровичем вы познакомили их?
– обратился старик к баронессе.
– Нет еще, но представлю, - подхватила та.
– Да, представьте; это лучше будет, и скажите, что вы уже мне говорили и что я желаю, чтоб он напомнил мне завтра.
– Merci, - проговорила баронесса.
Старик отвечал ей на это только улыбкою, и затем между ними начался разговор более намеками.
Калинович понял, что он уж лишний, и вышел.
Белавин не выходил у него из головы. "Какое право, - думал он, - имеют эти господа с своей утопической нравственной высоты третировать таким образом людей, которые пробиваются и работают в жизни?" Он с рождения, я думаю, упал в батист и кружева. Хорошо при таких условиях развивать в голове великолепные идеи и в то же время ничего не делать! Палец об палец он, верно, не ударил, чтоб провести в жизни хоть одну свою сентенцию, а только, как бескрылая чайка, преспокойно сидит на теплом песчаном бережку и с грустью покачивает головой, когда у ней перед носом борются и разрушаются на волнах корабли. Худ ли, хорош ли я, но во мне есть желание живой деятельности; я не родился сидеть сложа руки. И неужели они не знают, что в жизни, для того чтоб сделать хоть одно какое-нибудь доброе дело, надобно совершить прежде тысячу подлостей? И наконец, на каком основании взял этот человек на себя право взвешивать мои отношения с этой девочкой и швырять мне с пренебрежением мои деньги, кровью и потом добытые для счастья этой же самой женщины?"
Так укреплял себя герой мой житейской моралью; но таившееся в глубине души сознание ясно говорило ему, что все это мелко и беспрестанно разбивается перед правдой Белавина. Как бы то ни было, он решился заставить его взять деньги назад и распорядиться ими, как желает, если принял в этом деле такое участие. С такого рода придуманной фразой он пошел отыскивать приятеля и нашел его уже сходящим с лестницы.
– Monsieur Белавин!
– крикнул он, подбегая к перилам.
– Возьмите деньги. Ни вы мне возвращать, ни я их оставить у себя не имеем права.
– Полноте; оставьте уж у себя!
– отозвался Белавин и хлопнул выходными дверями.
Надобно было иметь нечеловеческое терпенье, чтоб снести подобный щелчок. Первое намерение героя моего было пригласить тут же кого-нибудь из молодых людей в секунданты и послать своему врагу вызов; но дело в том, что, не будучи вовсе трусом, он в то же время дуэли считал решительно за сумасшествие. Кроме того, что бы ни говорили, а направленное на вас дуло пистолета не безделица - и все это из-за того, что не питает уважение к вашей особе какой-то господин...
Покуда все эти благоразумные мысли смиряли чувства злобы в душе Калиновича, около него раздался голос хозяйки:
– Monsieur Калинович, где
Калинович последовал за ней.
– Я посажу вас в партию с ним - проиграйте ему: он это любит.
– Любит?
– спросил Калинович насмешливым голосом.
– Любит; ужасно черная душа!
– отвечала хозяйка.
– Monsieur Калинович, Александр Петрович!
– произнесла она, подходя к известному нам директору.
– Мы уж знакомы, - произнес тот, протягивая Калиновичу руку.
– Знакомы?
– спросила баронесса у Калиновича.
– Я имел честь быть раз у его превосходительства, - отвечал тот.
– Стол ваш, господа, в гостиной, - заключила хозяйка и ушла.
Директор и Калинович, как встретившиеся в жизни два бойца, вымеряли друг друга глазами.
– Вы женились?
– произнес директор первый.
– Да, вот жена моя, - отвечал Калинович, показывая директору на проходившую с другой дамой Полину, которая, при всей неправильности стана, сумела поклониться свысока, а директор, в свою очередь, отдавая поклон, заметно устремил взор на огромные брильянты Полины, чего Калинович при этом знакомстве и желал.
– Пойдемте, однако, на наше ристалище!
– проговорил директор, когда дамы отошли.
– Пойдемте!
– подхватил Калинович.
Перед ужином пробежал легкий говор, что он своему партнеру проиграл две тысячи серебром, и, в оправдание моего героя, я должен сказать, что в этом случае он не столько старался о том, сколько в самом деле был рассеян: несносный образ насмешливо улыбавшегося Белавина, как привидение, стоял перед ним.
Недели через две в приказах было отдано, что титулярный советник Калинович определен чиновником особых поручений при ***. Начальство в этом случае не ошиблось: из героя моего вышел блестящий следователь. Через год произведен он был в коллежские асессоры, награжден вслед за тем орденом Анны 3-й степени, а года через два чином надворного советника. Заняв потом место чиновника особых поручений пятого класса, он, в продолжение четырех лет, получил коллежского советника, Владимира на шею и назначен был, наконец, исправляющим должность M-го вице-губернатора.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Калинович был назначен именно в ту губернию, в которой некогда был ничтожным училищным смотрителем. Читателю, может быть, небезызвестно, что всякая губерния у нас имеет свою собственную политику, не имеющую, конечно, никакой связи с той, которая печатается в "Debats" [41] , в "Siecle" [42] и "Times" [43] . Нам решительно все равно, кто царствует во Франции - Филипп или Наполеон, английскую королеву хоть замуж выдавайте за турецкого султана, только чтоб рекрутского набору не было. Но зато очень чувствительно и близко нашему сердцу, кто нами заведывает, кто губернатор наш. Об этой политике, выпив в трактире или погребке, толкуют секретари, столоначальники и прочая мелкая приказная братия, толкуют с пеной у рта от душевного волнения, имея на то полное нравственное право, потому что от этой политики у них шиворотки трещат. Образованное дворянство тоже рассуждает об этой политике с гораздо более душевным участием, чем о той, которую читает в газетах. Политика эта условливает действия разных ведомств и по большей части направляет известным образом нелицеприятное прокурорское око{355}.