Тысяча душ
Шрифт:
Калинович, прислушиваясь к этим словам, мрачным взором глядел на блиставший вдали купол Исакия. В провинции он мог еще следовать иным принципам, иным началам, которые были выше, честней, благородней; но в Петербурге это сделалось почти невозможно. В его помыслах, желаниях окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки выражалась у него в стремлении к науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии к добродушному Петру Михайлычу и, наконец, в любви к милой, энергичной Настеньке; но теперь все это прошло, и впереди стоял один только
Сердито и грубо позвонил Калинович в дверях своей квартиры. Настенька еще не спала и сама отворила ему дверь.
– О друг мой! Помилуй, что это? Где ты был? Я бог знает что передумала.
– Что ж было думать? Съездил в Павловск с знакомыми. Нельзя сидеть все в четырех стенах!
– отвечал Калинович.
– Да как же не сказавшись! Я все ждала, даже не обедала до сих пор, проговорила Настенька.
– Вольно же было!
– произнес Калинович и тотчас же лег; но сон его был тревожный: то серебряный самовар, то граф, то пять мельниц, стоявшие рядом, грезились ему.
X
Князь занимал один из больших нумеров в гостинице Демут. В одно утро он, сверх обыкновения не одетый, а в спальном шелковом халате, сидел перед письменным столом и что-то высчитывал. Греясь у камина, стоял другой господин, в пальто, рыжий, с птичьей, одутловатой физиономией, довольно неуклюжий и сразу дававший узнать в себе иностранца.
– Пятью восемь - сорок, превосходно!
– говорил князь, наморщивая свой красивый лоб.
Рыжий господин самодовольно улыбнулся.
– Это хорошее!
– произнес он.
– Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов... Помилуйте!
– продолжал восклицать князь и потом, после нескольких минут размышления, снова начал, как бы рассуждая сам с собой: - Значит, теперь единственный вопрос в капитале, и, собственно говоря, у меня есть денежный источник; но что ж вы прикажете делать - родственный! За проценты не дадут, - скажут: возьми так! А это "так" для меня нож острый. Я по натуре купец: сам не дам без процентов, и мне не надо. Гонор этот, понимаете, торговый.
– Понимаю, - выговорил собеседник.
– Но что ж?
– прибавил он.
– Конечно, уж делать нечего, надобно будет решиться: но все-таки мне хочется сделать это как-нибудь половчее, чтоб не быть уж очень обязанным, отвечал князь и задумался.
Вошел лакей.
– Калинович приехал, ваше сиятельство, - доложил он.
– О, черт возьми!.. Таскаться тут вдруг вздумал!
– проговорил с досадою князь.
– Проси!
– прибавил он.
Гость вошел. Князь принял его с обычною своею любезностью.
– Здравствуйте, Яков Васильич; prenez place [112] , - говорил он.
– Но что это, как вы похудели, - совершенно желтый!
– Нездоровилось все это время, - отвечал Калинович, действительно как-то совсем непохожий сам на себя и с выражением
– Нехорошо, нехорошо...
– говорил князь, заметно занятый собственными мыслями, и снова обратился к прежнему своему собеседнику.
– Если первоначальные операции начать после сентября?
– проговорил он.
112
садитесь (франц.).
– Поздно! Машин морем пойдет; теперь на самой мест тоже вода... она мерзнет, - отвечал тот.
– Мерзнет... да... навигация прекратится - это черт знает как досадно!
– воскликнул князь.
– О чем вы хлопочете, ваше сиятельство?
– спросил Калинович.
– Завод сахарный затеваю. Это monsieur Пемброк, англичанин... Он так добр, что делится со мной своим проектом, и, если теперь бог приведет выхлопотать нам привилегию, так на сорок вернейших процентов можно рассчитывать.
Говоря это, князь глядел на окно.
– Безделицы только недостает - денег!
– продолжал он с горькой улыбкой.
– Тогда как столько людей, у которых миллионы лежат мертвым капиталом! Как собаки на сене: ни себе, ни людям. Вы, как человек коммерческий, понимаете, - отнесся князь к англичанину, - что такое в торговом деле деньги. Вздор, средство, вот та же почтовая бумага, которую всегда и везде можно найти. Важна мысль предприятия, идея, - а у нас выходит наоборот. Что б вы ни изобрели, хоть бы с неба звезды хватать, но если не имеете собственных денег, ничего не поделаете!
– Кредит нет!
– сказал глубокомысленно Пемброк.
– Никакого! Не говоря уже об акциях; товарищества вы не составите: разжевываете, в рот, кажется, кладете пользу - ничему не внемлют. Ну и занимаешься по необходимости пустяками. Я вот тридцать пять лет теперь прыгаю на торговом коньке, и чего уж не предпринимал? Апельсинов только на осиновых пнях не растил - и все ничего! Если набьешь каких-нибудь тридцать тысчонок в год, так уж не знаешь, какой и рукой перекреститься.
Разговор этот Калинович вряд ли и слышал. Он сидел, точно на иголках, и, воспользовавшись первой минутой, когда князь замолчал, вдруг обратился к нему:
– Я было, ваше сиятельство, сегодня к вам с моим делом.
– Что такое?
– спросил тот.
– Нет уж, это наедине я могу сказать, - отвечал Калинович.
– Да...
– произнес князь и потом, закусив губы и зажав глаза, обратился к англичанину:
– До пятницы, значит, сэр Пемброк, наше дело должно остаться.
– До пятницы?
– повторил тот.
– До пятницы. Я вот тоже посоображусь и с делами своими, - отвечал князь.
– Ну, farewell [113] , - произнес англичанин и пошел.
113
до свидания (англ.).