Тысяча душ
Шрифт:
– Здесь был, у вас был, - подхватил князь.
– Не знаю, когда был... не помню, - говорила больная.
– Ну, да, вы не помните, вы забыли. Можно ли его сюда принять? Он очень умный и милый молодой человек, - толковал ей князь.
– Отчего ж нельзя? Когда ты мне его рекомендуешь, я очень рада, отвечала она.
– Проси!
– приказал князь лакею и сам вышел несколько в залу, а Полина встала и начала торопливо поправлять перед зеркалом волосы.
Калинович показался.
– Очень, очень вам благодарен, что доставили удовольствие видеть вас! начал князь, идя
– Вы знакомы с здешними хозяевами?
– прибавил он.
Калинович отвечал, что он имел честь быть у них один раз.
– В таком случае, позвольте возобновить ваше знакомство, - заключил князь и ввел его в гостиную.
– Monsieur Калинович, - отнесся он к генеральше, но та только хлопнула глазами.
М-lle Полина, напротив, поклонилась очень любезно.
– Je vous prie, monsieur, prenez place [62] , - сказал князь, подвигая Калиновичу стул и сам садясь невдалеке от него.
62
Садитесь, пожалуйста (франц.).
– Monsieur Калинович был так недобр, что посетил нас всего только один раз, - сказала Полина по-французски.
Калинович отвечал тоже по-французски, что он слышал о болезни генеральши и потому не смел беспокоить. Князь и Полина переглянулись: им обоим понравилась ловко составленная молодым смотрителем французская фраза. Старуха продолжала хлопать глазами, переводя их без всякого выражения с дочери на князя, с князя на Калиновича.
– Maman действительно весь этот год чувствовала себя нехорошо и почти никого не принимала, - заговорила Полина.
– В руке слабость и одеревенелость в пальцах чувствую, - обратилась к Калиновичу старуха, показывая ему свою обрюзглую, дрожавшую руку и сжимая пальцы.
– С течением времени чувствительность восстановится, ваше превосходительство; это пройдет, - отвечал тот.
– Пройдет, решительно пройдет, - подхватил князь.
– Бог даст, летом в деревне ванны похолоднее - и посмотрите, каким вы молодцом будете, ma tante!
– Вкусу нет... во рту неприятно... кушанья, которые любила прежде, не нравятся...
– продолжала старуха, не обращая внимания на слова князя и опять относясь к Калиновичу.
Тот выразил в лице своем глубокое сожаление. Легкий оттенок улыбки промелькнул на губах князя.
– Что ж, maman, у вас есть аппетит: вам кушать хочется, а много кушать вам вредно, - проговорила Полина.
Но старуха не обратила внимания и на слова дочери. Очень довольная, что встретила нового человека, с которым могла поговорить о болезни, она опять обратилась к Калиновичу:
– Нога слабеет... ходить не могу... подвертывается...
– Пройдет и это, ваше превосходительство, - повторил тот.
– Совершенно ли пройдет?
– спросила больная.
– Я думаю, совершенно, - отвечал Калинович.
– Отец мой поражен был точно такою же болезнью и потом пятнадцать лет жил и был совершенно здоров.
– Только пятнадцать лет и жил, а тут и умер!
– сказала старуха в раздумье.
Калинович
Опять незаметная улыбка промелькнула на губах князя, и он взглянул на Полину.
– Не скучаете ли вы вашей провинциальной жизнию, которой вы так боялись?
– отнеслась та к Калиновичу с намерением, кажется, перебить разговор матери о болезни.
– Monsieur Калинович, вероятно, не имел времени скучать этот год, потому что занят был сочинением своего прекрасного романа, - подхватил князь.
– Этот роман написан года два назад, - сказал Калинович.
– А вы давно уж занимаетесь литературой?
– спросила Полина.
– Да, - отвечал Калинович.
– Стало быть, вы только не торопитесь печатать, - подхватил князь, - и это прекрасно: чем строже к самому себе, тем лучше. В литературе, как и в жизни, нужно помнить одно правило, что человек будет тысячу раз раскаиваться в том, что говорил много, но никогда, что мало. Прекрасно, прекрасно! повторял он и потом, помолчав, продолжал: - Но уж теперь, когда вы выступили так блистательно на это поприще, у вас, вероятно, много и написано и предположено.
– Предположений много, но пока ничего нет еще конченного в такой мере, чтоб я решился печатать, - отвечал Калинович.
– Прекрасно, прекрасно!
– опять подхватил князь.
– И как ни велико наше нетерпение прочесть что-нибудь новое из ваших трудов, однако не меньше того желаем, чтоб вы, сделав такой успешный шаг, успевали еще больше, и потому не смеем торопить: обдумывайте, обсуживайте... По первому вашему опыту мы ждем от вас вполне зрелого и капитального...
Калинович поклонился.
– Ей-богу, так, - продолжал князь, - я говорю вам не льстя, а как истинный почитатель всякого таланта.
– Как, я думаю, трудно сочинять - я часто об этом думаю, - сказала Полина.
– Когда, судя по себе, письма иногда не в состоянии написать, а тут надобно сочинить целый роман! В это время, я полагаю, ни о чем другом не надобно думать, а то сейчас потеряешь нить мыслей и рассеешься.
– Особенную способность, ma cousine, я полагаю, надо иметь, - возразил князь, - живую фантазию, сильное воображение. И я вот, по моей кочующей жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода писателями и художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Гёте, которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и, признаюсь, в каждом из них замечал что-то особенное, не похожее на нас, грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (дурака писателя и артиста я не могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них прекрасное и благородное сердце.
– А сами, князь, вы никогда не занимались литературой, не писали? спросил скромно Калинович.
– О боже мой, нет!
– воскликнул князь.
– Какой я писатель! Я занят другим, да и писать не умею.
– Последнему, кажется, нельзя поверить, - заметил в том же тоне Калинович.
– Действительно не умею, - отвечал князь, - хоть и жил почти весь век свой между литераторами и, надобно сказать, имел много дорогих и милых для меня знакомств между этими людьми, - прибавил он, вздохнув.