Ты – всё
Шрифт:
Вечерний ветер обдувает мое счастливое лицо и путает волосы. Обхватывая продрогшие плечи руками, смотрю на светофор и представляю, как приду домой.
С родителями мы не очень близки, но стараемся не терять контакта. Сразу после собеседования звонила маме, чтобы обрадовать. Попросила ее пригласить дедушку и испечь торт.
Вот будет здорово, если удастся посидеть так же уютно, как раньше, когда еще была жива бабушка.
Устав поправлять летающие по ветру волосы, тянусь в сумку за резинкой. Та выпадет из рук,
Из недр души поднимается дрожь. Пробивается сквозь кожу острыми иголками. Высыпает по одеревеневшему телу мурашками. Смотрю на валяющуюся на тротуаре резинку, а наклониться за ней не могу.
Дурацкие воспоминания… Прочь!
Но сознание уже живет своей жизнью, превращая меня без каких-либо предупреждений в ту восемнадцатилетнюю девчонку, которую так впечатлял и будоражил огромный байк Яна Нечаева.
Поворачиваясь, с замираем сердца смотрю на приближающихся к пешеходному переходу мотоциклистов.
Все трое разные полосы занимают. Мчатся, как говорится, ноздря в ноздрю. На бешеной скорости, не уступая друг другу ни на йоту.
Черные байки. Черные костюмы. Черные шлемы.
Идентифицировать кого-либо нереально.
Но моя интуиция улавливает что-то незримое. Постигшее истину сердце охватывает забытую волну безумнейшей паники.
«Знаешь, моя маленькая Ю… У мотоциклистов есть одно золотое правило. Села – дала. Ты мне сколько раз должна? Сколько раз катались?»
Боже… Я не хочу это помнить!
Жду, что парни промчатся мимо, оставив после себя лишь отголоски прогорклых из-за давности эмоций.
Но…
Перед самым пешеходным переходом все трое резко останавливаются. На автомате ловлю подол подорванного потоком горячего воздуха платья. Не знаю, насколько вовремя это делаю. Да и плевать. Глядя в темные и совершенно непроницаемые стекла шлемов, прекращаю дышать. Пошевелиться и вовсе возможности нет. Кажется, что рядом застыли опасные звери. Посмей сделать лишь одно движение – набросятся и разорвут.
Мир вокруг нас отмирает. Люди обходят меня – слева и справа. Торопливо идут по зебре. А я все стою, не замечая того, что для пешеходов включился зеленый.
Один из мотоциклистов сигналит, и мое сердце буквально взрывается. Уверена, все видят, как вздрагиваю. Затянутая в кожаную перчатку рука указывает сначала на меня, а после на светофор.
«Просто иди, зайчон. Крошечными шагами, через боль, через «не могу»… Двигайся!»
Судорожно втягиваю кислород, подхватываю ускользающий из рук пиджак, вместе с сумкой прижимаю к груди и, наконец, бросаюсь вперед. Шаг, второй, третий… Только после четвертого ослабевшие ноги полноценно слушаются.
Ускоряюсь. И тотчас оглядываюсь.
Уже находясь на второй половине проспекта
Что-то тянет внутри… Сердце одурело бахает в ребра. Миллионы электрических импульсов разгоняются по телу. Кровь становится такой горячей и густой, что кажется, словно скипелась и превратилась в комки. Эти комки пульсируют, заставляя нервы звенеть, будто струны под пальцами одержимого бесами рок-гитариста.
Прохожу рядом с футбольной площадкой, на которой в детстве играли, когда осознаю, что обрушившийся шквал эмоций выходит из организма слезами. Они проливаются скупыми, но дико жгучими каплями.
Вдох… Шаг… Выдох… Шаг… Вдох… Шаг… Выдох… Шаг… Все получается.
Как вдруг… Снова рев мотоциклов. Снова парализующий страх. Снова безудержный и неистовый восторг.
Всем телом цепенею, когда сквозь темную арку между домами в мой родной двор въезжает та самая черная троица.
Переднее колесо одного из байков тормозит так близко, что на последних, самых низких оборотах практически проталкивается мне между коленей.
Едва стихает рокот двигателей, два мотоциклиста поднимают щитки шлемов, позволяя узнать себя.
Нечаевы. Как я и думала.
Илья и Егор.
Третий лица не показывает, оставляя визор закрытым.
Но я… Знаю…
– Привет, Ю, – выталкивает Егор едко, словно намереваясь еще сильнее запугать.
Кроме того, он нагло двигает колесом, задевая теплой шиной внутреннюю сторону моего колена.
– Что вам надо? – шепчу сердито и отрывисто.
Я больше не та пугливая зая. При необходимости могу и подраться.
– А что ты можешь предложить? – отвечает вопросом на вопрос тот же насмешливый голос.
– Может, чаю? С цианистым калием.
С кончика моего языка капает яд. Есть еще, что сказать. Причем ледяным тоном. Но сделать это не успеваю.
– Егор, – остерегает «третий».
И я… Тотчас реагирую. Вскидываясь, мечу взгляд в беспроглядную темноту шлема.
Этот голос… Приглушенный, но сильный. Глубокий. Утробный. Богатырский. Резонирующий той силой, что когда-то казалась самой важной, самой настоящей, самой близкой. Сковывающей. Восхищающей. Головокружительной. Плавящей. Покоряющей.
Нечаевы. Это знак качества.
Только вот используют они свое могущество не всегда положительно.
Ян Нечаев мог как вознести до небес… Так, наигравшись, бросить со всей дури об землю.
Я не могу притворяться, что слышать его спустя столько времени, видеть рядом, пусть и не имея возможности посмотреть на лицо – проходящее для меня событие. Не могу. Но и выдавать, как много это для меня значит, когда он подло изучает, не собираюсь.
Однажды мне уже удалось его провести.