Ты у меня один...

Берристер Инга

Она не успела увидеть выражение его глаз. Веки его вдруг опустились и скрыли их от нее.

Он больше не смотрит на мое лицо, поняла Шарон, а смотрит на мое тело, мои груди, и, повинуясь инстинкту, она сжала одну, сама лаская сосок.

— Что я не могу, девочка? — мягко спросил он ее.

Шарон не смогла ничего ответить. Новое ощущение пронизало все ее тело, словно электрический ток.

— Роберт, Робби… — слышала она откуда-то издалека свою мольбу.

— Скажи… Произнеси еще раз мое имя, — нежно говорил он. — Скажи,

как ты хочешь меня, Шарон, скажи, что ты хочешь, кого ты хочешь… Боже, если бы ты знала…

Шарон понимала, что ей надо сказать, что она ненавидит его, презирает, проклинает… Но она знала, что не сделает этого сейчас, каким бы страшным ни было раскаяние в дальнейшем. Она была слепа, глуха и нема ко всему, кроме страсти, которую он вызывал в ней. Если бы он сейчас остановился, прежде чем… Ей казалось, она бы умерла.

— Хочу, хочу тебя, — лепетала она покорно. Дыхание ее стеснилось, когда она подчинилась глубокому ритму, который он виртуозно вызывал в ней, и наконец она услышала, как выкрикнула его имя, безудержно отдавшись ему, позволив увлечь себя далеко за пределы известного ей мира и дальше, в запредельность… Он увлек ее по волнам наслаждения и горячей пульсации, сам освобождаясь в ней.

Она еще долго была охвачена трепетом, прежде чем в обволакивающей истоме заснула, разметавшись по кровати, как избалованный капризный ребенок.

Роберт несколько секунд подавленно, с горечью смотрел на свою своенравную кузину. Потом повернулся к Шарон спиной, отодвинувшись от нее как можно дальше.

4

Шарон просыпалась с неохотой. Инстинкт самосохранения подсказывал, что лучше держаться за спасительное покрывало небытия, что она содрогнется от того, с чем неизбежно столкнется, когда откроет глаза и вспомнит, что произошло ночью.

Она ужаснулась. Случившееся вернулось к ней хороводом диких видений. Шарон села, изнывая от упреков смятенной совести.

— Нет!.. Я не могла… Я не… — в тягучем полубреду убеждала себя она.

Как ни чудовищно, однако, сомнений не оставалось: все это правда. Постель рядом с ней, там, где должен был спать Роберт, сейчас, к счастью, была пуста.

Где он? Должно быть, спустился в конференц-зал, решила Шарон. А тебе лучше встать, одеться и приготовиться к объяснению, когда он вернется, мрачно приказала она себе.

Встретиться с ним! От одной мысли об этом у нее все внутри переворачивалось, хотелось сбежать, исчезнуть, раствориться без следа.

Шарон поспешно выбралась из постели. Тело слегка ныло незнакомой и непривычной болью. Ей во всех деталях вспомнилось, что она вытворяла ночью, что говорила, и стыд стал совсем невыносимым.

Стоя под душем, она поняла, где страсть Роберта впервые проникла в нее — страсть, которую она сама всеми силами разжигала, о которой униженно молила его.

— Нет, я не… Это… не я… — как в детстве, перед несправедливым наказанием заскулила Шарон,

хотя была уверена, что могла и сделала это. И, самое кошмарное, она понимала, что он тоже это знает. — Я думала… мне снился Фрэнк… — беспомощно шептала она в пустоту, оправдывая свое вероломное тело, так явно, неоспоримо и невыносимо предавшее ее.

Когда она вышла из душа и оделась, было уже почти восемь. Шарон сообразила, что надо спуститься вниз и позавтракать, но меньше всего ей хотелось есть. Нет, мучительно подумала она, меньше всего на свете ей хочется видеть Роберта, видеть его и знать, что произошло между ними.

Она напряглась, услышав, как отворилась дверь. Это был Роберт.

Шарон не могла поднять глаз и, против своей воли, чувствовала, что начинает краснеть.

— Я… я собираюсь спуститься позавтракать, — пробормотала она, поспешив к двери.

— Погоди. Я кое-что хочу тебе сказать.

— Нет! — Невменяемость, с которой она бросила ему это, выдала ее чувства. Роберт схватил ее за руку, развернув так, что сам оказался между ней и дверью. — Пусти меня! — в гневе потребовала она. — Я хочу, чтобы ты…

— Ты так говорила… ночью, — оборвал ее Роберт, безжалостно наблюдая, как кровь приливает к ее лицу, а тело каменеет, словно он ударил ее.

— Нет… — шептала она. — Это… это был не ты… Я…

Шарон дрожала, пытаясь что-то произнести, дать какое-то внятное оправдание, объяснение тому, что она делала, говорила, чувствовала. Но, сообразив наконец, что ей нечего сказать, она в отчаянии выставила свой последний аргумент, бессознательно выплеснув в него все потаенное, обуревавшее в этот момент ее душу.

— То, что произошло ночью, не было… Я не… я думала, что ты — Фрэнк… Он снился мне, и когда… Ты должен знать, что я думала, что ты — это он! — истерически вскрикнула она, защищаясь. — Ты должен знать, что я бы никогда…

Она вдруг замолчала, увидев, как смотрит на нее Роберт. Все в ней оборвалось, когда она поняла, что он на грани неистовства.

— Продолжай, — с поразительным спокойствием посоветовал он. — Ты говорила, что думала, что я — это Фрэнк, что тебе снился Фрэнк, но ты же не спала, когда мы любили друг друга? Ты отлично знала, с кем ищешь близости, кто обнимает тебя, ласкает тебя, дарит тебе наслаждение, — насмешливо напоминал он, — даже если сейчас ты твердишь, что хотела бы, чтобы на моем месте оказался мой брат.

— Я… я верила, что ты — это Фрэнк, — неизвестно кому и зачем упорно врала Шарон, загнанная в угол тем, что он не позволял ей спрятаться в свои спасительные фантазии. — Я хотела…

— …хотела меня, — моментально добавил Роберт. — А вот сейчас ты предпочитаешь обманывать себя. Ты можешь сколько угодно это делать, Шарон, но меня ты не проведешь. Это я…

— Я воображала Фрэнка! — в безумии сорвалась Шарон, не в силах больше его слушать.

Губы Роберта, побелев, задрожали, и ей стало по-настоящему страшно.