Ты сеешь ветер
Шрифт:
Слепой ветер, что ненадолго сполз в глубину, снова потянулся вверх, прозрел, взмыл, и вновь заметалось пламя очага и свечей. Вдали глухой грудой покатился гром. А затем вдруг сделалось тихо, словно буря подавилась собственным вздохом и замерла на мгновение.
Я снова вспомнила, как на меня накатила невидимая волна, как рот наполнился ледяной водой…
— Ты чего? — спросил Артур. — Никак не согреешься?
Я кивнула, и он обхватил меня за плечи, привлекая к себе. Я была благодарна ему за этот жест. От него пахло лесом, сыростью
— И как оно тебе, Вивиан? – вдруг спросил Артур. — Оттирать котелки и варить похлёбку вместо того, чтобы заниматься своим делом?
Я отняла голову от его плеча.
— Тебе почём знать, какое дело моё, а какое нет?
— Так все знают. Вон, спроси у парней — тебе любой скажет. Чего тебе здесь коптиться? Врачевателей в народе куда больше уважают. И на благодарности не скупятся.
Я фыркнула и отвернулась.
— Твой старик хорош, но он уже не молод, — продолжал Артур. — Чего ты противишься? Всё равно к тебе ходить станут. И сейчас ведь ходят?
— Ты и ходишь, — сварливо отозвалась я. — Да твои дружки. Порой мне кажется, что вы специально увечья собираете, чтобы мне досадить.
— Так после тебя на нас всё как на собаках заживает.
— Видать, псиная натура берёт своё. Я-то тут при чём?
Новая вспышка молнии возвестила неожиданное возвращение утихшей было грозы, и шумный дождь застучал по крыше.
— И всё же, — продолжал настаивать Артур. — Что у тебя за тайна? Какая девица по своей воле запрётся на кухне в таверне, где её никто не видит? От чего ты прячешься?
Я взглянула на него и увидела, что он ожидал моего ответа с уважительным вниманием.
— А если узнаешь, стало быть, спасать меня ринешься? — устало спросила я.
Артур засмеялся и поднял взгляд к потолку.
— Может быть, и ринусь.
— Может быть, я не хочу быть у всех на виду. Я с трудом выношу чужаков и глупые разговоры. Не желаю видеть у себя дома всякий сброд, вроде твоих дружков.
Большая горячая ладонь Артура вдруг сползла с моего плеча, опустилась ниже, ещё ниже — и вдруг замерла как бы в изумлении. Еще одно движение — и он поднял голову и взглянул на меня с усмешкой.
— Или правы были насчёт тебя злые языки, — сказал он. — Раньше поговаривали, что ты травы заговариваешь. И раны лечишь не руками, а словом.
Медленно-медленно он провел пальцами по моей руке, коснулся шеи и легонько потянул за мочку уха.
— Если бы я тебя не иглой латала, а заклинаниями, лежать бы тебе, Артур, в сырой земле и не докучать мне своей глупой болтовнёй! — Я дёрнула головой и отстранилась от него. — Не дразни меня или живо на улицу выгоню. Глядишь, сдует тебя в озеро к чертям собачьим!
— Обнадёжь меня, светлейшая, — произнёс он смиренным тоном, а глаза его смеялись. — К лицу мне шрамы? Станешь ли их целовать?
Я покрепче стиснула зубы, чтобы не дай бог не улыбнуться в
— Так вот, чем ты утешаешь себя долгими ночами.
— Я бы рассказал тебе о моих ночах, да засмущаешься, — весело ответил Артур.
Я поднялась на ноги, намереваясь подняться на второй этаж и оставить его здесь одного.
— Вечно ты глядишь на меня зверем, Вивиан, — бросил он мне вслед. — Лучше взором нежным обласкай сердце.
— Осталось ли у тебя, что ласкать? — спросила я, взбежав по лестнице. Мои щёки пылали от смущения.
Артур откинулся на локтях и взглянул на меня снизу вверх:
— А ты не уходи, и сама узнаешь.
Я только фыркнула в ответ и под громкий смех скрылась в комнате, с силой хлопнув дверью.
========== ii ==========
– 1 -
Старик как всегда приблизился неслышно, замер позади, наблюдая за движением моих рук и вслушиваясь в мерное постукивание керамики.
— Вода ушла, обнажив скалистое дно, — сказал он и умолк, ожидая моего ответа.
Я молчала, с излишним усердием разминая сухую траву в ступе. Старик положил на стол большие узловатые руки и распрямил пальцы. Они расправились медленно, словно ночной цветок, открыв мозолистые ладони. Я отставила ступу и пест, взяла в руки одну из пораженных ревматизмом конечностей и начала осторожно поворачивать ее из стороны в сторону, выпрямляя пальцы и массируя ороговевшую ладонь. Морщинистая физиономия старика скривилась, но почти тотчас расправилась, едва улеглись первые вспышки боли.
— Река отступила, — продолжал он. — Исчезла за ночь, словно её и не было.
— Брешешь, — сердито отозвалась я. — Реки не уходят в бури, они разливаются и топят города.
Старик плутовато улыбнулся в ответ. За ночь сырость пробрала его до костей, и он, закутанный во множество одежек, платки и даже в обрывки попоны, теперь стонал со смешанным выражением боли и удовлетворения от каждого моего движения.
У него не было имени, вернее, он никому его не называл. Я звала его отцом при чужих, но отцом он мне не был. Старик, всегда только старик. Болтали, будто бы он был стар ещё тогда, когда король Утер праздновал свои первые военные победы. А ещё поговаривали, что старик – и не старик вовсе.
— Прямо перед башней Вортигерна вырос огромный камень, а в нём — меч.
— Почём тебе знать, если король никого к своей башне не подпускает?
Старик рассмеялся — ни дать ни взять повернулась на скрипучих петлях дверь конюшни. Шерстяные платки сползли с его плеч.
— Я знаю. И ты знаешь. Всяк знает из тех, с кем буря вчера свою беседу вела.
Я не смогла подавить невольную дрожь при воспоминаниях о минувшей ночи, о стихийном ужасе, который я испытала.
— Появление Экскалибура знаменует приход к власти истинного короля. — Лицо старика вдруг потемнело, сделалось страшным, как у черта. — Скоро наступит конец тирании и бесчестья Вортигерна.