Ты плоть, ты кровь моя
Шрифт:
Пам громко позвала хозяйку, чтобы дать знать о своем приходе, и через несколько секунд в дверях появилась Айрин, в фартуке поверх мужской рубашки, мятой юбке и шлепанцах, таких же, как носила мать Пам, когда была одна, розовых, удобных, с помпонами.
– Не уверена, что вы меня помните… – произнесла Пам, предъявляя свое служебное удостоверение.
– Вы по поводу Шейна… Опять в беду попал…
– Кажется, он сбежал из общежития.
– Вот идиот! Совсем рехнулся. Да вы заходите.
Когда дети – их было уже пятеро – утром уходили из дому, то здесь как будто пронесся ураган. Тарелки, носки,
– Это Тара, она заболела, – объяснила Айрин. – Тара, детка, попить хочешь? Хочешь соку? Или молока? Погоди, я сейчас чайник поставлю, и мы с этой леди выпьем по чашечке. – Потом, обращаясь через плечо к Пам: – Ни минутки свободной с самого утра, верите? А от Невилла никакой помощи. Ни во что не желает вникать, орет на них, пока они не начинают плакать. Старший и сам на него уже орет. А потом он уходит, грохнув дверью. И бросает все это на меня. Вам с молоком? Сахару сколько? Один или два?..
– Без сахара, пожалуйста.
– Как хотите.
Пам расчистила себе место на одном из стульев и села. Когда она улыбнулась девочке – лет пяти, решила Пам, пяти или шести, – та натянула на себя одеяло и укрылась им с головой.
– Вы приехали вовсе не искать его тут, я так понимаю, – сказала Айрин, передавая Пам чашку. – Пустая трата времени. Он сюда и не показывался, Невилл-то категорически против. К детям бы его даже и не подпустил, понимаете, какая штука. Мы про это говорили, раньше, когда Шейна собирались выпустить из тюрьмы, я тогда думала, мне удастся его переубедить, Невилла… Думала, я его уговорю. Но он и не думал уступать. После всего того, ну, сами знаете… Понимаете?
Пам казалось, что она все понимает.
– Я просто подумала, что у вас, может, есть какие-нибудь соображения… – сказала она. – Почему Шейн сбежал из общежития и куда он мог податься.
– У меня?
– Вы же с ним говорили, всего пару дней назад. Я подумала, может, он вам что-нибудь сказал…
– Нет, милая. Сказать по правде, он мне мало чего рассказал. Это вообще не в его манере. Спросил про детей, вот и все. Да, еще про то, что вы ему с работой помогли. В супермаркете. Про это он рассказал. – Айрин отпила немного чаю. – Вот бисквиты, если хотите. Извините, что раньше не предложила. Они, кажется, с заварным кремом.
Пам покачала головой:
– Нет, спасибо, и так отлично. А про общежитие он что-нибудь говорил, о том, как устроился?
Айрин подумала.
– Он сказал, что парень, с которым они в одной комнате живут, ничего, о'кей. Хоть и черный. Вот, наверное, и все.
– Никаких намеков на то, что он думает сбежать?
– Нет. Нет. Ничего такого.
– А у вас нет никаких мыслей насчет того, куда он мог двинуть?
– Нет, милая, боюсь, что нету.
– Может, домой? В Сандерленд?
– Туда он даже в самом крайнем случае не поедет. Даже в самом крайнем, мне кажется.
– А друзья?..
Айрин достала сигарету и закурила.
– Если б вы его знали как
Пам кивнула и отпила еще глоток чаю, слабо заваренного, с чрезмерным количеством молока.
– Если он как-то с вами свяжется… – начала было она.
– Не свяжется.
– Но если все же позвонит, пожалуйста, скажите ему, чтоб тут же позвонил мне. Я попробую ему помочь. Может, будет еще не слишком поздно все уладить. В ином случае, боюсь, у него будут серьезные неприятности.
Наклонившись вперед, она положила свою визитную карточку на ручку кресла Айрин.
Тут девочка без каких-либо видимых причин вдруг начала хныкать, а потом и заплакала.
– Я ему помогу, – сказала Пам, поднимаясь. – Это моя работа.
– Тара, заткнись, ради Бога! – сказала Айрин. – Только мне этого не хватало, весь день слушать твои сопли-вопли!
Она проводила Пам к выходу – коротенький путь через садик до отсутствующей калитки.
– У него гнусная жизнь была, сами знаете. У Шейна. Все были против него. Рос сам по себе. Последыш. К нему и относились как к обузе, сами знаете, как это бывает… Я бы не удивилась, если б он уже тогда покончил с собой.
Пам кивнула и попрощалась. Когда она разворачивала машину в конце улицы и проезжала мимо их дома, Айрин все еще стояла у входа. Пам помахала ей рукой, но та не ответила.
– Я уж думал, она никогда не уйдет, мать ее! – сказал Шейн Доналд, когда Айрин вернулась в дом. – Думал, что вы весь день тут будете сидеть и трепаться. Сука проклятая, всюду нос сует!
Доналд дождался, когда Невилл с остальными детьми уедет, и постучал. Айрин открыла дверь, удивленно ахнула и втащила его внутрь. Одежда на нем была вся грязная от спанья на земле, лицо и руки – тоже; она приготовила ему ванну, потом завтрак – яичницу с беконом и бобы.
Наголо обритый, в жутко взвинченном состоянии, Доналд вздрагивал от каждого звука. Тридцать лет человеку, а он, если не смотреть ему в глаза, выглядит семнадцатилетним. Младший братик. Сколько лет прошло с тех пор, когда она прижимала его к себе, рыдающего, сломленного? Тихо, Шейн. Ш-ш-ш, мой маленький, все будет хорошо. Она и сейчас протянула к нему руку, но едва успела коснуться пальцами, как он тут же отстранился.
– Насчет того парня в общаге, – сказала она. – Ну, который тебе угрожал. А разве нельзя было кому-нибудь сказать об этом? Ну, понимаешь, кому-нибудь из начальства…
– Шутишь, что ли? Сама представь, что бы со мной стало, если б я кому-то что-то сказал. Целым бы не оставили, точно. Кроме того, это не его задумка, за ним кто-то другой стоит…
– Ну а если бы, знаешь, ты ему заплатил, дал ему денег…
– Каких денег?!
– Ну, как он сказал… Ты б пришел ко мне…
– И что?
– Я бы дала тебе сколько есть.
Доналд засмеялся:
– Выигранные в лото? Десятку? Полсотни? И на какое время, по-твоему, этого хватило бы, чтоб он держал рот на замке? Когда его брату предложили пять траханых штук?