Ты – моё проклятие
Шрифт:
Стону в голос, оглаживая себя по всей длине, синхронизирую движения ладони в такт воображаемому минету. Мать его, как же хорошо.
Перед глазами сноп искр, в горле пересыхает, а позвоночник, кажется, вот-вот рассыплется от предоргазмической ломки.
Реву, будто я – не я, а кабан-подранок, а сперма выливается из меня бурным потоком. Кажется, я так не кончал даже будучи подростком. Стреляю и стреляю, а перед глазами изумрудный взгляд с поволокой.
Дыхание сбивается почти в ноль, сердце ухает в груди, причиняя боль. И когда сознание возвращается ко мне рваными толчками, а
Мне больше нечего делать в этом клубе.
– Арс, заводи мотор, – говорю в прижатую к уху трубку.
– Домой?
– Ты стал задавать слишком много вопросов, – усмехаюсь и вытираю руки бумажным полотенцем. – Но да, домой.
Глава 12
Маша.
Не помню, как я отключилась. Будто кто-то щёлкнул тумблером и просто выключил меня. Чтобы ничего не помнила и ни о чём не тревожилась хотя бы какое-то время, хотя бы на несколько часов получила передышку.
Иногда психика выкидывает на чёрную воду паники спасательный круг забытья, и это даёт пусть призрачный, но шанс, что всё это – мираж.
А когда открываю глаза, взгляд натыкается на длинные ноги в тяжёлых ботинках. Клим.
– Проснулась, Бабочка? – слышится его хриплый голос, прошитый дамасской сталью, и я поднимаю взгляд на его лицо.
Мне нечего бояться. Пусть я совершенно не понимаю, что Клим хочет от меня, одно знаю точно: он сошёл с ума. Иначе никак не объяснить, откуда эта злость во взгляде, откуда жестокость в словах и действиях. Он винит меня в чём-то, говорит о каком-то предательстве, только в этом нет никакого смысла.
Просто человек, которого я любила всю жизнь, стал самым настоящим безумцем. И место ему в психушке.
У Клима в руках нож, который он вертит в пальцах, подбрасывает и ловит за кончик лезвия почти у земли, выкручивает и так и эдак, будто бы хочет показать, как отлично научился обращаться с оружием. Будто собрался испугать окончательно, чтобы перестала бороться, выбросила из головы мысли о свободе.
Только я не могу, потому что не птица, чтобы сидеть в клетке по чьей-то прихоти. Хватит! Я не для того ушла когда-то из отчего дома, чтобы снова быть запертой в четырёх стенах.
– Клим, что ты делаешь?
Я сажусь, подтягиваю под себя ноги, а кожа под свитером после сна в одежде ощущается воспалённой и зудит. Мне бы в душ…
– Успокаиваю нервы.
Нож взлетает ввысь и снова оказывается в широкой ладони Клима. Как он не боится пораниться? Впрочем, разве этот человек умеет хоть чего-то бояться?
– Нет, не сейчас… вообще.
Но Клим игнорирует мой вопрос, продолжая свои игрища. Интересно, он вообще спал этой ночью? Под глазами тени, щёки покрыты тёмной щетиной, а черты лица стали резче, заострились.
И какого лешего меня должно волновать, спал ли он?
– Клим, так же нельзя дальше продолжать! Это безумие! – я пытаюсь достучаться до его здравого смысла, но в ответ получаю лишь взгляд, острее любого лезвия.
– Бабочка, ты помнишь, как мы познакомились? – вдруг спрашивает после долгой паузы, а я тяжело
Помню ли я? Нет, конечно. Потому что Клим был в моей жизни всегда.
– А я помню, – усмехается, разглядывая своё отражение в лезвии. – Мне было четыре года, и родители повели меня в гости. Сейчас я понимаю, что была ранняя весна, март. Как сейчас. Тогда я ничего этого не понимал. Просто мне сказали, что у одного очень хорошего человека родилась дочка, и мы идём её навещать. Подарки купили, а мне вручили большого плюшевого волка. Он был больше меня, такой огромный. И я тащил его, и рук не хватало, а под ногами слякоть.
Клим прячет нож в голенище ботинка, заправляет брючину, всё это время не сводит с меня тяжёлого взгляда. Я ничего этого не помню, само собой, и Клим, кажется, вообще впервые об этом говорит. И хотела бы не слушать, но не выходит – меня будто бы приклеили к прохладной коже диванной обивки.
– Помню, меня отвели в маленькую комнату. Вся розовая, девчачья, а я жуть как не любил все эти девчоночьи прибамбасы. Подвели к кровати, а там… – Клим замирает на пару мгновений, отматывая в своём сознании время назад, а я жду продолжения. – И почему-то показалось тогда, что это не может быть живой ребёнок – таких красивых детей не бывает. Кукла ведь. Обиделся, что меня так разыграли, ткнул тебя, спящую, пальцем в живот – сильно ткнул, а ты заворочалась, но не проснулась. Только схватилась за мой палец крепко и продолжила спать. Можно ли влюбиться в младенца или уже тогда я был безумным извращенцем? Не знаю, но вот, влюбился.
Клим, выдохшись от своего внезапного откровения, замолкает, а я сжимаю кулаки, впиваясь пальцами в кожу ладоней.
– Зачем ты обо всём этом говоришь? Зачем вспоминаешь, мучаешь? Это тоже элемент моего наказания, для которого ты меня держишь тут?
Я не выдерживаю: вскакиваю на ноги, топаю по полу и, схватив с низкого столика какой-то журнал, швыряю в Клима. Он даже не уворачивается, только смотрит на меня, усмехаясь, и это будит внутри ярость. Настоящую, самой чистой пробы, и кровавая пелена перед глазами.
– Успокойся, Бабочка. А то крылья сломаешь.
Слова Клима звучат то ли насмешкой, то ли угрозой, а я задыхаюсь от своей злости.
– Ты, урод, бросил меня! – кричу, озвучивая то, что однажды разбило моё сердце. – Зачем вспоминаешь что-то, говоришь о какой-то любви, предательстве, если бросил? Ворошишь это всё, подонок! Нравится издеваться? Садист!
Рядом на диване лежит моя сумка – её тоже швыряю в Клима и выбегаю из ставшей вдруг душной комнаты. Наружная дверь заперта – после ухода моего мучителя я пыталась её открыть, бесполезно. Потому я несусь вверх по лестнице.
Главное, спрятаться от Клима и его безумных обвинений.
Я обязательно придумаю, что делать дальше. Найду выход. Но я не хочу больше слушать о том, что предала его.
Потому что не предавала. Никогда и ни за что не смогла бы на это пойти.
Но я не успеваю добежать даже до середины лестницы, когда аромат хвои и цитруса бьёт наотмашь.
– А ну, повтори! – слышу отрывистый приказ у самого уха и цепенею. – Повтори, Бабочка, иначе я за себя не ручаюсь.