Ты меня предал
Шрифт:
— Я не могу. Надо сцедить молоко. Мне нужно сцеживаться каждые три часа, чтобы у неё была свежая еда, ну и чтобы не было мастита. Это всего минут на сорок, потом я лягу.
Павел нахмурился.
— Но она ведь проснётся в шесть утра. Ты говорила, что она каждый день так просыпается. Осталось всего три часа.
— Ей в шесть вводили антибиотик. Может, сегодня и не проснётся, не знаю.
Павел вздохнул и решительно сказал:
— Сцеживайся и ложись. Когда Аня проснётся, я её покормлю и укачаю. Мне сегодня на работу не надо, нормально.
— Но… — попыталась
— Я лягу здесь, ладно? — полувопросительно-полуутвердительно произнёс он, подходя ближе и садясь на кровать рядом со мной. — С краю. Я не трону тебя, Динь, не волнуйся. Просто в той комнате я могу не услышать, как Аня плачет.
Наверное, надо было отказаться. Но…
И нет, я согласилась не потому что хотела спать.
Я просто… чёрт, я соскучилась по нему.
— Хорошо, ложись.
Павел сдержал слово, занявшись проснувшейся Аней в шесть утра, и не трогал меня вообще, даже пальцем не коснулся. А я… так крепко уснула, что даже не услышала, как начала ворочаться и кряхтеть дочка.
А когда проснулась, выяснилось, что я заболела.
Павел
Он хотел поговорить с Динь сразу после возвращения домой, но… то одно, то другое. А потом ещё и неожиданная болезнь жены. Врач, вызванный из поликлиники, сказала, что это просто накопившаяся усталость — шутка ли, человек после кесарева сечения больше трёх недель почти не спит, скачет вокруг ребёнка. Вот небольшая температура и поднялась, поэтому, как она выразилась, «мамочке нужно больше отдыхать». Динь, услышав это, посмотрела на пожилого доктора, как на сумасшедшую. А Павел принял к сведению и изо всех сил пытался организовать жене хоть какой-то отдых.
Он постоянно перехватывал Аню — когда мог. Для этого даже вновь взял отпуск на неделю, выслушав от Горбовского кучу ругательств, закончившихся понимающим вздохом и укоризненным:
— Ладно, х** с тобой.
Павел старался сделать так, чтобы Динь как можно больше спала, и частенько специально её не будил, обходясь только своими силами. Он быстро навострился — одной рукой держал и укачивал Аню, другой осторожно наливал в бутылку молоко. Сложнее всего было прикручивать соску, но и с этим как-то справился. Потом держал малышку на коленях, кормил и улыбался, глядя в её довольное лицо — красненькое, морщинистое, оно казалось Павлу невероятно прекрасным.
В Ане вообще всё было прекрасным — крошечные пяточки и пальчики, маленькие ладошки, серьёзные глазки, горошинка носика, беззубый ротик. И даже какашки, пахнущие кислым молочком, умиляли Павла. Он всё вспоминал фильмы, где герои-мужчины кривились, когда меняли подгузник, и диву давался — да ладно, чего же неприятного в этом запахе?
Аня была такой сладкой и чудесной, что Павел порой, думая о реакции Динь на свой будущий рассказ, впадал в отчаяние, представляя, как жена скажет: «Уходи и не возвращайся». Как он уйдёт? Ладно ещё, от Динь, он был готов к расставанию с ней благодаря сеансам с Сергеем Аркадьевичем. Но как уйти от дочери?!
Поэтому на откровенном разговоре Павел не настаивал, тянул
Пусть Динь сама решает, когда ей хочется выслушать всё, что он давно готов сказать.
Так прошла неделя. А потом ещё одна. Динь давно выздоровела, Павел вышел на работу, но всё равно продолжал помогать жене с Аней.
А потом настало то утро…
Это была суббота, и у Павла была рабочая смена. Он тихонько встал, стараясь не потревожить Динь и Аню, которая в кои-то веки спала у себя в кроватке, и пошёл в ванную. Умылся, вышел, прошёл на кухню, поставил чайник… Обернулся, услышав шаги, и улыбнулся, заметив зевающую Динь.
— Паш, когда ты уедешь? — спросила вдруг жена, и он замер, ощущая, как сердце словно падает в бездну.
Дина
Я сама испугалась своего вопроса. Потому что по лицу Павла поняла — он подумал, будто я его гоню… Побледнел весь, и в глазах вспыхнул такой бешеный страх, что я даже вздрогнула.
— Да я… не о том! — пискнула, аж подпрыгнув. Подошла к нему и обняла, даже не подумав, что делаю. Обвила руками шею, прижалась к груди и ужаснулась, ощутив, как сильно и быстро у Павла колотится сердце. Да он же так сердечный приступ заработает! — Сегодня же суббота, у тебя по субботам график плавающий, поэтому и спросила!
— Динь… — Он будто не слышал меня, касаясь ладонью лица и вглядываясь в мои глаза с требовательным отчаянием. — Ты хочешь, чтобы я уехал?
— Паш…
— Да или нет, — выдохнул он хрипло и, наклонившись, коснулся губами моего лба. — До того, как я это всё расскажу… Пожалуйста, дай мне знать. Чтобы мне осталось хотя бы что-то, если ты не сможешь принять меня. Пожалуйста, ответь. Ты хочешь, чтобы я уехал?
— Нет, — ответила я честно, и он, почти простонав: «Господи, спасибо!» — поцеловал меня. Стремительно захватил в плен губы, обхватив ладонями затылок, качнулся, вжимаясь в меня — с жадностью, с отчаянием… и почти тут же отстранился, оставив меня гореть в огне неудовлетворённого желания. Такого сильного, что я едва не потянулась за новым поцелуем, помешали слова Паши:
— Я всё расскажу тебе вечером, любимая моя фея, обещаю. Хватит уже откладывать. Согласна?
Сглотнула.
— Паш, я боюсь.
— Я тоже, — он криво усмехнулся, глядя мне в глаза с горькой нежностью. — Но из-за того, что я и раньше боялся до усрачки, всё так и получилось, поэтому — хватит.
И тут я вспомнила…
До сих пор ведь не говорила Паше о том, что вписала его имя в справку о рождении Ани и он может признать отцовство. Всё откладывала… ну, как и он…
Может, и мне пора сказать? Пусть поедет на работу хоть с одной хорошей новостью. И она поможет ему дожить до вечера.
— Я сейчас, подожди, — прошептала и метнулась в большую комнату, где в прикроватной тумбочке у меня лежала папка с документами. Выдернула оттуда справку, прижала её к груди и побежала обратно на кухню.