Ты меня предал
Шрифт:
Я вздохнула и поморщилась. Что теперь гадать? Было и прошло. Я сама не захотела слушать Павла, когда он позвал меня в кафе после Нового года — понимала ведь, что бывший муж не только извиниться собирался, но и всё мне объяснить про те события, — вот и не надо возвращаться к этому вопросу даже мысленно.
Главным для меня сейчас был ребёнок, а ему подобные мысли на пользу точно не пойдут.
* * *
А на следующий день я вновь обнаружила на кухне розы и записку, от содержания которой слегка оторопела.
«С
Да, скорее всего, это вновь были извинения. За вчерашний разговор про ЭКО. Видимо, бывший муж думал, что мне были неприятны его вопросы. На самом деле нет — скорее, безразличны.
А ведь если бы я выбрала не ЭКО, а обычный способ забеременеть, и нашла себе мужика, Павел в моей жизни не появился бы.
Эта мысль была неожиданно горькой, как просроченная шоколадная конфета…
* * *
Ещё неделя промелькнула быстро. Павла я старалась избегать, хотя однажды, когда он всё же подловил меня дома, приехав вечером позже, чем обычно, позволила ему поужинать после прогулки с Кнопой — уж слишком уставшим выглядел бывший муж. А когда Павел сидел на моей кухне и честно пытался есть, не уснув над тарелкой, даже думала предложить остаться на ночь — естественно, спать бы ему пришлось на диване, — но сдержалась. Нет уж, я и так слишком добрая.
А на следующий день, проснувшись утром, я лежала и с изумлением прислушивалась к себе, ощущая, как внизу живота что-то… шевелится. Переливается, щекочет, словно внутри меня ползает маленький червячок. Это было так удивительно и волшебно, что я непроизвольно начала широко и глупо улыбаться, чувствуя себя безумно, почти неприлично счастливой.
Это был первый раз, когда я ощутила, как шевелится мой ребёнок. Шестнадцатая неделя! Никогда не думала, что подобное случается настолько рано. Однако же…
Эйфория от новых приятных впечатлений не исчезла даже к вечеру. И в результате, когда Павел вошёл в квартиру, я метнулась ему навстречу вместе с взбудораженной Кнопой.
Бывший муж, уже схвативший шлейку и поводок, уставился на меня с недоумением, и поначалу оно было приправлено испугом, но затем он сменился облегчением.
— Динь?.. — осторожно протянул Павел, делая шаг ко мне.
Я давно перестала пресекать его попытки называть меня этим именем — просто устала с ним бороться, — но сейчас это тем более было не важно.
— Ты представляешь, она сегодня пошевелилась, — выдохнула я, ощущая, что вновь начинаю глупо улыбаться. — Точнее, она и раньше шевелилась, конечно, но я только сегодня впервые почувствовала это!
Павел окончательно расслабился и тоже улыбнулся, глядя на меня с теплом.
— Здорово, Динь. И на что это похоже?
Я прижала ладони к животу и прикрыла глаза, вспоминая.
— На пузырьки. Такие, знаешь, крохотные, которые
— Я так счастлив за тебя, Динь, — тихо сказал Павел и неожиданно, подняв руку, на мгновение коснулся кончиками пальцев моей щеки. И опустил ладонь прежде, чем я успела запротестовать или отпрянуть. — Господи, какая же ты красивая…
Я сглотнула, развернулась и поскорее убежала в комнату.
Павел
Весна всё сильнее вступала в свои права, а с ней расцветала и надежда, хотя для неё пока совершенно не было причин — Динь не шла на контакт, а если и позволяла себе мягкость по отношению к Павлу, то только из-за природной незлобивости и умения сочувствовать. Порой она позволяла ему ужинать с собой, но проходили эти ужины почти в полном молчании — Кнопа и то больше «говорила», иногда начиная тявкать, выпрашивая себе гостинец.
Но Павел всё равно надеялся. По крайней мере потому что Динь до сих пор ещё не прогнала его, а это что-то, да значило. И никак не прокомментировала ту его вольность, когда он позволил себе прикоснуться к её щеке, не отругала, не потребовала больше такого не делать, и это тоже воодушевляло.
Через неделю после того, как жена огорошила его известием о том, что впервые почувствовала шевеления ребёнка, настало время для новой поездки в клинику. Павел всегда подсознательно боялся этих поездок — впрочем, он понимал, что Динь тоже, — это шло ещё из прошлой жизни, точнее, из их брака, когда практически каждый визит к врачу заканчивался очередным разочарованием или плохими новостями. И ему сейчас стоило огромных усилий не показывать Динь свою тревогу и страх перед тем, что её чудо может внезапно закончиться.
Но и на этот раз всё обошлось, и жена выскочила из клиники, улыбаясь, как шальная. Почти как в тот вечер, когда рассказывала ему о шевелениях ребёнка.
— Она уже сто восемьдесят граммов! — выпалила, подойдя к машине, и протянула Павлу снимок. — Смотри, какая красавица!
Сто восемьдесят граммов… Боже, какая маленькая. И действительно красавица. Удивительно, но Павел и правда поймал себя на мысли, что замечает, как растёт эта крошечная девочка — в прошлый раз на снимке она была всё же чуточку меньше.
— Красавица, — подтвердил Павел, улыбнувшись. — А ты уже думала об имени?
Динь пожала плечами и, забрав снимок, ответила:
— Пока нет. Я… — Она поколебалась, словно не зная, следует ли откровенничать, но всё же ответила: — Я боюсь. Опасаюсь, что как только выберу ей имя, всё закончится. Буду думать после тридцатой недели.
— Почему именно после тридцатой? — удивился Павел. Он помнил, что врачи научились спасать недоношенных детей от двадцатой недели. Конечно, не всех, но многих.