Ты или никогда

Кивеля Малин

Петр, смеющийся, среди зимы.

Петр, смеющийся, на ветру.

Кто-то снимает Петра на пленку.

Светло-зеленая листва.

Петр смотрит на меня, он гладит меня по голове, он гладит меня по голове, рука теплая, он идет на кухню, за новой сигаретой.

На стене вход в парадную, его парадную, дом. Все красивое, далекое. В комнате все те же обои, кажется, зеленые и цветастые, на стенах тарелки, исторические мотивы. Гардины, пышные растения, пеларгонии. И еще, на фоне обоев.

Две девочки.

Длинные волосы.

Шелковые банты.

Бледные, серьезные.

Отчетливые.

И за ними — женщина.

Чайная чашка в цветочек.

Петр

возвращается.

Фильм продолжается.

Много домов, переулков.

Голуби на площади.

Петр снова смотрит на меня. Он выключает проектор и вынимает катушку с фильмом. Кладет ее на пол. Смотрит на меня. Он сидит рядом. Теперь — на сантиметр дальше, чем прежде. Все еще тепло.

Даже через колготки.

Он все еще смотрит на меня. Курит. Запах, его широкие пальцы.

В комнате тепло. Петр снимает очки. С коричневыми дужками и толстыми стеклами. Четырехугольные. Как экраны телевизоров. В комнате с обоями. Он держит их в руке. Сидит неподвижно.

Я смотрю в окно.

Его глаза как треугольники, совсем теплые.

— Do you have children? [59] — спрашивает он.

— No, [60] — отвечаю я.

Вечер. За окном без занавесок — город, огни, зеленые и белые.

59

У, тебя есть дети? (англ.)

60

Нет (англ.).

22

Но погодите, еще не пора.

23

Мы идем к автомобилю, «ма-ши-на».

Почти ночь, вдоль больших дорог поблескивают лужи. Вдалеке уже видны, проступают во мраке светящиеся красным наручники. Он мог бы оставить меня у подъезда и уехать домой.

Но он не уезжает.

Я открываю дверь, мы заходим в мою прихожую. У него нет верхней одежды, пальто висит дома на крючке. Он надевает его крайне нерегулярно, не знаю почему. Садится на диван, источая запах, который остается в обивке после его ухода. Табак. Тяжелые металлы.

Я сажусь на краешек кресла.

Думаю, что он скоро уйдет, что он уйдет.

Он не уходит.

Я размышляю, стоит ли варить кофе.

На дворе пусто.

— Can I? [61]

Он достает сигарету. Обычно он не спрашивает. Я киваю. Приношу пепельницу.

Он откидывается на спинку дивана.

Стряхивает пепел.

Ночь. Я иду в ванную, чтобы переодеться. Надеваю пижаму, мягчайшую, аккуратно складываю дневную одежду. Чищу зубы. Иду в спальню. В гостиной светятся огоньки сигарет. Я ложусь. Белье холодное, тугое. Я неподвижно лежу на спине. Закрываю глаза. Я не усну.

61

Можно? (англ.)

Когда сигарет больше нет, он идет в туалет и мочится, точно как Даниэль в туалете этажом выше.

Мощная струя, с большой высоты.

Ярко-желтая.

Почти коричневая.

Потом он приходит и ложится рядом со мной.

Сначала я думаю о насильниках, об изнасилованиях.

О животных, о коже.

На секунду, за моими опущенными веками, он будто склонился

надо мной, посмотрел на меня, его дыхание, теплое.

Его глаза блестят в темноте.

Ближе к утру он засыпает.

На рассвете падает снег.

Идет снег.

И не перестает.

На моем одеяле лежит ломоть желтого света.

В освещенной комнате танцуют пылинки.

Я надеваю шерстяные носки и осторожно ступаю, чтобы не разбудить.

У меня мягкие ступни.

В зеркальном отражении я вижу морщинки у рта.

Тонкие.

Хрупкие.

Из спальни доносятся звуки, живые.

По утрам я варю кофе.

Целый кофейник, каждое утро.

Можно разделить на двоих. Можно и еще сварить, если понадобится.

Он просыпается после обеда, быстро и тихо.

За окном падает снег, большие хлопья.

Его шаги в квартире.

Мощные ступни.

Лапы.

Он заходит на кухню и достает сахарницу.

Садится за стол напротив меня.

Я еще не оделась, сижу в пижаме, мягчайшей.

Все равно уже почти вечер.

Кофеварка шипит и урчит.

— Айя, — произносит он.

Я наливаю ему кофе.

В чашку с брусничинами.

У меня мягкие-премягкие руки.

Я хочу, чтобы он что-нибудь спросил у меня.

Чтобы спрашивал меня.

Он выпивает кофе с пятью кусками сахара в два глотка.

Звучно ставит чашку на стол и качает головой.

— Too weak, too weak, — смеется он. Видно потемневший зуб. — One day I will make you coffee that is so strong that you will never get over it. [62]

Он смеется, он вечно смеется. Ему нет дела до потемневших зубов.

Однажды он сварит мне такой крепкий кофе, что я не приду в себя.

Но сейчас ему нужно заводить машину.

62

Слишком слабый, слишком слабый… Однажды я приготовлю тебе такой крепкий кофе, что ты в себя не придешь (англ.).

Чтобы уехать.

Поиграть у своей палатки.

Заработать денег, чтобы отвезти домой.

В Питер.

Я знаю, что у него шершавые ладони.

На этот раз он не гладит меня по щеке.

Вообще не гладит.

Просто уходит. Может быть, напевая.

III

1

Вот она, правда.

В облаках, достаточно влажных и холодных, вокруг точек концентрации — например, пылинок — образуются снежные кристаллы. Начинается все с того, что водяной пар конденсируется при температуре ниже точки замерзания. Несколько водных молекул смерзаются, образуя кристалл, сердцевину шестиугольной снежинки, которая постепенно растет, геометрически, симметрично присоединяет к себе окружающие в горизонтальной или вертикальной плоскости частицы, наращивает массу. Потоки воздуха переносят растущий кристалл с места на место, по вертикали в облаке (иногда и по горизонтали). Части облака разнятся влажностью и температурой, что отражается в кристалле, в обиходе уже называемом снежинкой. В конце концов снежинка настолько тяжелеет, что падает на землю. И в каждой из них необратимо, неизбежно отражены все свойства родного облака и обстоятельства падения.