Твоя звезда
Шрифт:
– Нормальные у меня мозги, – обиделся Степа. – А что мне играть?
– Получается, кроме «Идиота», играть нечего?
– Мне князь Мышкин нравится, – тихо сказал Степа.
– Вот, я ж говорю – идиот! Как он может тебе, красавцу, здоровому, великолепному, нравиться, зачем? Что у тебя с той девушкой, кстати? Вера, кажется… Как, всё серьезно?
Степа пожал плечами:
– У меня серьезно, у нее нет.
– А почему? – Арефьева подошла к нему и обняла за плечо. – Почему у тебя серьезно, если тебе такие девушки попадаются? Мой
Степа не знал, что на все это сказать, и лишь улыбнулся.
– Улыбка у тебя… – Арефьева погладила его по голове. – Меня тут тетки в деканате подначивают, не любовник ли ты мне?
Степа от неловкости отвернулся.
– Ладно, – усмехнулась Людмила Григорьевна. – Лучше ведь я это скажу, будешь хотя бы в курсе, готов дать отпор… Тебе-то ничего не говорят?
Степа, так же отвернувшись, пробормотал:
– Говорят… Ну, то есть там…
– Хороший ты, Степка. Тяжело тебе будет, – вздохнула Арефьева. – Нет в тебе нормальной доли сволочизма, без которой не проживешь. Так и будут все этим пользоваться.
– Можно мы отрывок из «Идиота» сделаем, покажем? – попросил Степа.
– Нет. Нормальным героем будешь. Если хочешь пострадать, давай Гамлета. Попробуем, а? Переубедим всех, кто считает, что у тебя только мордашка и рост и больше ничего?
– Попробуем, – вздохнул Степа, прекрасно зная, что отступать сейчас нельзя.
Потому, что все всегда уговаривают Людмилу Григорьевну, она не стоит на своем до последнего, слушает аргументы, может поддаться на уговоры. Любой может ее убедить. Любой, кроме него. Он, как обычно, поддался сам. Почему? Нет характера? Есть. Так почему? Степа взглянул на своего худрука. Красавица, даже в неполные шестьдесят – красавица. Статная, с тонким лицом, аристократка. Руки немного подкачали – крупноваты, но пальцы длинные, ровные… Сейчас она сложила из этих длинных крупных пальцев фигу и покачала перед его носом.
– Вот тебе «Идиот», – сказала Арефьева. – Будешь играть то, что я скажу. Я знаю, что тебе нужно. А ты – глупый маленький мальчик. Вырос такой балбес… – Она ласково потрепала его по голове и в результате настояла на своем.
В театре, куда он пришел устраиваться несколько дней назад, работала его сокурсница. Ничего сама толком не сыграла за несколько лет, но договорилась с помрежем о внеочередном показе для Степы.
Главный режиссер, сорокалетний светловолосый татарин, дружески подмигнул ему, протягивая руку:
– Привет! Как дела?
– Хорошо, – ответил Степа, пожав тому руку, улыбаясь и думая, как ему здороваться. Не говорить же в ответ «привет»…
– А я слышал, что хреново у тебя дела, – тоже улыбнулся режиссер, не зло, даже доброжелательно. – Что не берут тебя никуда. Метка Мазорова. Кто у него засветился – всё, капец тому.
Степа пожал плечами.
– Ладно. – Режиссер поудобнее уселся в невысоком кресле. – Хочешь что-нибудь прочесть? Показать? Что играл в дипломном?
– Гамлета.
– Сильно. Почитаешь?
Степа кивнул и начал читать отрывок из Достоевского. Главный режиссер театра слушал его полминуты, потом прервал:
– Слушай, какой странный перевод Шекспира. Чей?
– Это «Идиот», – объяснил Степа. – Монолог князя Мышкина о счастье.
– Вот я и думаю… А зачем ты мне из «Идиота» читаешь? Я же сказал – читай Гамлета. Кстати, вот что для тебя лично счастье? Давай вообще лучше поговорим.
Степа увидел стул у окна и пошел к нему, чтобы присесть.
– Нет уж, стой. Буду на тебя смотреть. Так что для тебя счастье?
Степа хотел было ответить, как часто на экзаменах по общеобразовательным предметам говорили его однокурсники, когда не знали ответа ни на один вопрос, что он белый лист, но постеснялся. Тем более, что он не белый лист. Стал читать. Прочитал почти всю программу, которую в институте сдавал по шпаргалкам, судорожно написанным девочками за ночь до экзамена. Кое-как тогда сдавал, на тройки. Знал подсознательно, что тройку по зарубежной литературе или истории театра ему всегда поставят. Герой курса, любимчик Арефьевой.
– Люблю таких актеров, – потянулся главный режиссер и взъерошил короткие волосы. – Больше всего таких люблю. С пустой головой. Давай, садись. Рассказывай, где работал, что играл.
– Медведя, – сказал Степа.
– Уже хорошо. Водевиль чеховский, что ли?
– Нет. Русская сказка.
– Ну… Гм… Кусочек покажи.
Степа пожал плечами – ему же хуже. Встал, отошел в дальний угол и со словами «Ах ты, Лиса Патрикеевна, сколько же ты мне раз дорогу перешла!» пошел на режиссера, заменяя, как и в спектаклях, все слова рыком.
В дверь заглянула испуганная помреж:
– Всё хорошо, Ильдар Гайнуттинович?
Режиссер, смеясь, отмахнулся:
– Чайку нам принеси!
Степа остановился.
– Ну, что же ты? Очень убедительно. А еще что-нибудь есть?
– Да, – кивнул Степа и начал сцену из постановки, где он играл чеховского героя.
У Чехова точно такого персонажа не было, драматург составил его из нескольких чеховских героев, мятущихся, томящихся, сомневающихся во всем – в себе, в жизни, в любви, в окружающих.
– Подожди, подожди, – остановил его режиссер. – Ничего не пойму. Ты за двоих, что ли, разговариваешь?
– За троих, – кивнул Степа.
– Так в спектакле у вас было?
– Нет. Ну, партнера же у меня сейчас нет…
– Логично… – хмыкнул режиссер. – А ты оригинал. Ну, а что ты со своим «с» будешь делать?
– Не знаю. Работать.
– А почему раньше не работал?
– Не получается, – честно сказал Степа. – Я так всегда говорю. Я его не слышу. Не слышу, что я неправильно произношу.