Тверской гость
Шрифт:
Хазиначи Мухаммед сказал, что они тайком и дешево продают жемчуг. Хотя перс и занят был разными делами, он о своем спасителе не забывал. Познакомил с десятком мусульманских купцов, дал в услужение Хасана. Афанасий от слуги отказывался, но перс решил по-своему. Раб неотступно следовал за Никитиным, готовый исполнить всякое его желание. Пришлось свыкнуться с этим. Услыхав о жемчуге, Никитин захотел посмотреть на ловцов. Вместе с неотступным Хасаном забрался он утром на камни возле островка, обнаженные отливом, и стал наблюдать за челнами. Один остановился совсем неподалеку. По команде сидящего на корме человека в тюрбане с весел поднялся голый черный гребец. На груди его висел
– Есть!
– вздохнули над ухом Никитина.
Испуганный своей смелостью, Хасан торопливо пояснил:
– Это нашли жемчужину, ходжа... Прости меня за беспокойство.
– Ладно тебе. В тюрбане - кто такой?
– В тюрбане - надсмотрщик, ходжа. Он собирает весь жемчуг.
– А те, что ловят?
– Просто рабы.
Никитин, глядя на лодку, промолвил:
– Похоже, этот, в тюрбане, к твоему хозяину заходил...
– Я ничего не видел, ходжа!
– быстро ответил Хасан.
– Ничего не знаю.
Продолжая рассматривать голых, с неестественно выпирающими ребрами груди и впалыми животами гребцов, Афанасий полюбопытствовал:
– Ты в первый раз тут?
– В первый раз.
– А сам из Индии?
– Да, ходжа.
– И отец с матерью там?
Хасан еле слышно ответил:
– У меня их не было, господин.
Афанасий повернул голову:
– Как так? Померли, что ли?
Опустив глаза, Хасан потрогал коричневыми пальцами горячий камень:
– Не знаю... Их не было.
– Ну, погоди, - сказал Никитин.
– Ты как к Мухаммеду попал?
– Меня продал прежний господин.
– Ты у него вырос?
– Нет. Он меня тоже купил.
– У кого?
– У другого господина.
– А, черт!
– выругался Никитин.
– Но ты же рос где-то?
– Да. Это было в Лахоре.
– Ну, и... Неужели ты никого не помнишь?
– Помню. Большой дом, красивый. Много слуг. Мы, дети, месили навоз на топливо. Целыми днями. Или носили воду. Нас очень сильно бил повар. Кашлял он от злости и дрался. Вот его помню. И корову помню, с которой спал. Красная была, с белым седлом на заду. А больше ничего не помню.
– Н-да...
– только и сумел выговорить Никитин.
В эту минуту он услышал крик. На челне суетились, дергали веревку, разбирали весла. Появившийся из воды ловец едва успел перевалиться в лодку, как рядом мелькнуло что-то грязно-белое.
– Акула...
– побледнев, пояснил Хасан.
– Пополам бы рассекла и сожрала. Очень много здесь акул. Опасно жемчуг брать.
– Берут все же. Не боятся.
– В море можно и уцелеть, ходжа, а хозяин не пощадит.
Этот случай и разговор с Хасаном чем-то обеспокоили Никитина.
Перебирая в лавках жемчужины - белые, розоватые, черные, очень редко зеленоватые, Афанасий испытывал теперь почему-то такое же чувство брезгливости, как тогда, когда увидел мерзкое брюхо хищной рыбины. Отделаться от этого чувства было невозможно.
Ветер дул с моря. Он пригонял барашки. Почтовые голуби Ормузского мелика,* взмыв над разноцветной голубиной башней, падали наискосок под прикрытие стен крепости. На крышах домов, обтянутых от жары тканями, вздувались колеблющиеся пестрые горбы. Вода в каменных бассейнах караван-сарая рябила. Горячая пыль крутилась на перекрестках, где маячили верблюды водоносов. Завитые волосы Ормузских щеголей дыбились, как у пугал. Чадры взвивались бесстыже. Ветер смеялся над самим мусульманским целомудрием Он дул с моря. Он все чаще выгонял из ослепительной бирюзы пятнышки парусов. С кораблей стаскивали тяжелые тюки. По улицам, устланным от жары циновками, вразвалку шли мореходы. После трудного пути они искали отдыха. Вечерами из харчевен неслась развеселая музыка. Пьяных выволакивали, словно кули. Кого не успевала обобрать стража, обирали воры. В проемах глинобитных оград на окраинах хихикали женки, хватали прохожего за рукав, показывали лицо. В ушах женок качались тяжелые серьги. У иной от тяжести уши оттягивались до плеч. Женки были молодые, смазливые, шли дорого. Мореходов было много. Ветер дул с моря. Парус за парусом возникал на горизонте.
______________ * Мелик - князь, здесь - наместник, правитель Ормуза.
– Мускатный орех! Мускатный орех с Малабара!
– Циннамон, гвоздика, циннамон!
– Индиго, индиго! Самое яркое индиго под луной!
– Камень сумбада для полировки алмазов!
– Царская тафта для твоей гурии!
– надрывались на рынке индийские гости. Воздух пропитывали острые запахи пряностей, в нем стоял шелест прозрачных тканей, звон золотых украшений. Индия, Индия! Она уже ощущалась тут, как живое, теплое тело. Но где же открывалась ее тайна? В яркой расцветке индийских покрывал или в зловещей судьбе Хасана? Где?!
По совету хазиначи Никитин собрался купить коня.
Бродя по конскому торгу, он приглядывался к лошадям, узнавал цены.
Кони - всех мастей - были хороши. Но за них просили непомерные деньги. Если считать на русские рубли, выходило, что жеребец стоил рублей семьдесят.
– В Индии продашь - возьмешь в десять, в пятнадцать раз больше! объяснял хазиначи.
– В Индии кони не плодятся. Самое выгодное - конь.
Денег Никитина должно было хватить на доброго жеребца и на проезд. Он решил послушать совета.
А дни между тем шли да шли. Мухаммед, каждое утро отправлявшийся через пролив в Бендер, где клеймили коней, нервничал, торопился. Вскоре за его товаром должны были прийти корабли, а дела подвигались туго.
– Ты разбираешься в лошадях, Юсуф?
– спросил он как-то.
– Помоги мне...
Скупленные Мухаммедом кони помещались частью в глинобитных сараях, частью под открытым небом за высокими дувалами на краю Бендера, большинство же из них просто паслось под присмотром подручных хазиначи.
В небольшом загоне, куда Мухаммед привел Никитина, их ждали несколько человек в рваных халатах, в засаленных тюбетейках, темнокожие от природы и совсем черные от грязи.
Все они показались на одно лицо, одинаково закланялись и забегали, раздувая уголья в костре, сложенном в углу, размахивая путами и споря, кому гнать лошадей.
Мухаммед прикрикнул, людей как ветром сдуло, кроме одного, усердно принявшегося за козьи мехи. Выло пламя, летела копоть. От изрытой копытами земли, закиданной шерстью, остро пахло конской мочой.