Тверской гость
Шрифт:
Хасан-бек сразу угадал замысел московского князя - столкнуть шаха Фаррух-Ясара, достойного сына Халилаллаха, с Астраханью, если та удумает держать руку вероломных казанцев.
Астрахань и у Ширвана торчала поперек горла, поэтому Хасан-бек шел на посулы и обещал Ивану самое доброе расположение своего владыки. Уговорились, что поедет в Шемаху боярин Василий Папин, а Хасан-бек всячески поможет ему.
За будущую поддержку Иван одарил посла поставцем с серебряными чарами, шубой, хорошо снабдил на обратный путь.
Теперь Хасан-бек ожидал подарков
Так идут дни, сменяются ночами у костров и снова находят с левого берега.
Ночи лунные, чуткие. Хрустнет за спиной ветка, булькнет сильнее обычного на реке, и невольно поворачивается на шумок голова, рука нащупывает лук. Но это мышь проскочила, камень сорвался... Толмач Хасан-бека Юсуф опять сгибается над костром. От близости огня по его лицу и короткой бородке текут красноватые блики. Юсуф продолжает длинную, с завываниями песню. Она плывет над лагерем, раскачиваясь, как верблюд.
Юсуф остроглаз, любопытен, умеет слушать рассказы и часто подходит к русским кострам. Тут, скрестив ноги, он подолгу неподвижно сидит и, кажется, запоминает все про Тверь, про северный торг, про немецкие земли.
Никитину Юсуф нравится. За Камой струг Хасан-бека налетел все-таки на мель. Шемаханцы растерялись. Афанасий с товарищами свезли посла и других на берег, но Юсуф остался у корабля, сноровисто помогал сдвинуть его на глубокую воду. Нравится Никитину и мазендаранец Али. Этот не похож на других тезиков, держащихся особняком, спесивых, как индюки. Али охотно говорит о своем родном городе Амоле, стоящем за Хвалынью. По его словам, русские заходили туда. Зачем? Брали товары из Кермана, Хорасанской земли и даже из Индии.
Глаза Али, продолговатые, большие, подергиваются сизой дымкой грусти и становятся похожими на нетронутые сливы.
О Амоль, Амоль! Город счастья и любви, тонущий в благоуханных розах! Нет равного ему на земле! Где так нежна природа, как там? Где люди приветливее, чем на родине? Глаза девушек драгоценней агата, а персики в садах уступают бархатистости женских щек... Приезжай в Амоль, русский! Ты нигде не увидишь таких садов, таких красивых тканей!
Афанасий не перебивает купца. Видно, что человек соскучился по дому.
– Шелка да ковры у вас?
– спрашивает он.
– И какие шелка, какие ковры!
– А что везут из Индии?
– любопытствует Афанасий.
– О! Дорогой товар! Парча, золото, серебро, алмазы...
– Дешевы они там, стало быть?
– Говорят, на земле валяются. Но кто рискнет ходить в Индию!
– Что так?
Мазендаранец мнется, на его красивом лице - беспокойная усмешка. Все, кто оказался рядом, нетерпеливо ждут ответа.
– Это колдовская страна, - выговаривает, наконец, Али.
– Страна чудовищ. Там живут звери, воюющие с людьми, птицы, пожирающие человека живьем. А в горах существуют карлики ростом
Усмешка еще держится на губах купца, но в голосе откровенный испуг, который передается и слушателям! Особенно страшно слушать такие рассказы по .ночам, когда вокруг тлеющего костра глухая, враждебная темень.
– От своих леших да ведьм спасу нет!
– ворчит Микешин.
– А тут вон какая пакость!
Афанасий задумчиво смотрит на синеватые огоньки в угольях... Индия! Индия! Он никому еще не сказал про свои думы... Но странно. Чем страшней рассказ, тем сильнее поднимается в нем туманная, неясная тяга к далекому краю.
А уже кончились пологие степи перед Жигулями, проходят перед глазами и сами Жигули - высокие, скалистые, с жесткими щетками лесов.
Жигули обходят по Волге, а не по Усе, хотя, поднявшись по ней с другой стороны гор, много выиграли бы во времени. Пришлось бы только, чтобы снова попасть в Волгу, часа два тащить ладьи посуху. Но посольский струг - не ладья, а компания - дороже выгоды.
Скоро Сарай. И все мягче делаются люди, все чаще слышен смех.
Сказанные Матвеем Рябовым еще в Нижнем слова задели всех купцов.
Никитин просто передал их тверичам, не скрыв, что тоже решил идти за Хвалынь. Он не сказал только, что и раньше то же задумывал, теперь это говорить было ни к чему.
Поначалу тверичи остерегались. Добраться бы до Сарая и ладно. Но спокойная дорога вселяла в сердце надежду на успех, а рассказы тезиков и посулы москвичей разжигали души купцов.
И на одной из стоянок за Жигулями порешили: если до Сарая ничего не стрясется, идти с Хасан-беком в Дербент. Потеря времени небольшая, а выгода великая. Там все русские товары в полтора раза дороже, чем в Золотой Орде.
Хасан-бек, щуря маленькие для его толстого лица глаза, созывает на последнем привале москвичей и тверичей. Он предлагает простоять в Сарае день. Никто не возражает.
Даже рыжий Васька, для которого каждая остановка - пытка, и тот не бормочет под нос нелестных для посла слов.
Переменилась и погода. Все теплеет и теплеет. С берега ветер доносит тонкие, длинные паутины бабьего лета.
Микешин, поймав паутинку, осторожно отпускает ее плыть дальше. Он долго следит, как внезапно вспыхивает, попав на солнечный лучик, серебряная извилистая нить, и на его желтом лице необычная улыбка.
– Ишь ты!
– усмехается Никитин.
У Афанасия на душе тепло, как у большинства путников. В свободную минуту он ложится, закрывает глаза.
"...Будешь ждать?"
"Буду... Вот возьми..."
На груди приятная тяжесть заветного науза.
"Только дождись, Оленушка!" -хочется крикнуть ему.
А караван все плывет, плывет, и вот со струга, идущего впереди, слышен окрик:
– Ахтуба!
Караван забирает левее, еще немного - и он вплывает в волжский проток.