Тварь

Юлов Юрий

В одночасье выдернули Георгия Константиновича из номенклатурной обоймы, как хозяйка вареное яйцо выкладывает из кипящей кастрюльки под холодную воду. И самое подлое, что решилось это во время гипертонического криза, с кото­рым и полежал-то всего две недели. А перед этим пятнадцать лет ни одного раза в отпуске не был.

Внешне, конечно, все пристойно: и регалии, и квартира в элитном доме, и пер­сональная пенсия, и президиумы, и билеты на любые мероприятия. Но как пусто сразу стало!

Навещали поначалу Георгия Константиновича бывшие сослуживцы из серед­нячков. Он сразу - приветливо, а потом не сдержится и выскажется: ты, мол, никто и звать тебя никак. Кому нужно унижаться,

тем более перед бывшим авто­ритетным человеком? Мы к тебе - со всем уважением и пониманием, а ты. Вот этого-то «понимания», в котором притаилось сочувствие, Георгий Константино­вич и не мог терпеть. В общем, перестали ходить-докучать.

Публичные мероприятия, куда приглашали как почетного жителя города, по­началу посещал, а потом надоело - не хотел быть свадебным генералом. Видел он таких, которые, чтобы смягчить падение с большой высоты, после отставки и общественные организации возглавляли, и в политику лезли. А некоторые чуда­ки начинали любительские стишки писать или на дачном участке морковку оку­чивать. Относился Георгий Константинович к ним без презрения, однако самому таким стать гордость не позволяла.

Иногда звонили нынешние козырные тузы. Перед праздниками, а то и напря­мую: как, мол, дела, не нужно ли чего? И общими фразами, как по бумажке: ваш опыт очень ценен для нас, углубляя и расширяя созданное вами. Георгий Кон­стантинович, бывало, и сам разговор прерывал - будто разъединили. Хотя ждал этих звонков с надеждой. Только знал, что с подобными эквилибрами дела, по крайней мере, серьезного, никто не предлагает. Даже толкового совета никто не спрашивал, хотя поделиться ох как было чем! И по газетам, и вживую с болью наблюдал, как нещадно, а зачастую и бездарно перестраивается и сносится то, во что не так давно вкладывал ум, энергию и душу. Да еще видеть эти рожи, которые ради своей игры его, будто пешку, сдали.

Время шло. Проснется, бывало, Георгий Константинович в плохом настроении и не в лучшем состоянии. Завтрак на столе, все свеженькое, все - как по диете. Зыркнет на Екатерину Павловну, ни слова не сказав, сядет за стол. Ковырнет греч­ку и отодвинет: «Это на машинном масле или на касторке?» Куснет бутерброд с ветчиной и обратно положит: «Сколько можно людей этой химией генномоди- фицированной пичкать?» Походит-походит по квартире, вернется, хлебнет чаю: «Просил же горячий подавать!»

Набросит плащ, наденет шляпу, возьмет в руки трость с металлическим стерж­нем внутри и дверью хлопнет.

Трость, которую он прикупил сразу после отставки и в шутку называл клюкой, по совести говоря, Георгию Константиновичу для ходьбы и не нужна была. Ноги пока нормально шли, и голова не кружилась. А чтоб видели мерзавцы, что он хоть и не в той силе, что раньше, а поколотить, если что, сумеет. Как-то раз один наглец автомобиль припарковал перед самым носом, хозяин жизни нашелся! И только от того, что обходить надо, злость закипела. А еще и лужа сбоку, хоть обратно поворачивай. Палкой - по заднему стеклу да по поворотникам! Пиши, собирай свидетелей, подавай в суд! Так и делал тот ханыга, да все ничем окончилось: и Со­вет ветеранов вступился, и суд уважил - проволокитили, а волокиту на себя взяли.

Екатерина Павловна, пока муж по городу погуляет, наведет на кухне порядок, на рынок и в магазин сходит, газеты заберет. Не злилась она и не обижалась - по­нимала и жалела. Хоть жалости, понятно, не выказывала даже взглядом - не по­терпел бы Георгий Константинович и не простил бы никогда.

А он вернется в квартиру, почитает газеты и давай рассказывать, что в городе не так. Уже как единомышленнику. А что-то, бывало, и похвалит, все ж хозяйское понятие

при нем. Супруга никогда не спорит, а соглашается не демонстративно. Потому что знает, что муж не любит ни амбициозных спорщиков, ни бесхребет­ных кивателей.

Так и жили, пока не приспела торжественная дата - серебряная свадьба. Ге­оргий Константинович к тому времени разменял восьмой десяток, и Екатерина Павловна стала пенсионеркой по возрасту. Гостей собирать ни к чему, да и не­кого давно: друзья и родственники (и его, и супруги) отдалились, когда он еще управлял городом. Георгий Константинович был в хорошем расположении духа и спросил, какой нужно сделать подарок, чтобы событие запомнилось.

Тут-то Екатерина Павловна рожки и показала: хочу, говорит, чтоб у нас дома котёнок жил. По-житейски говоря, вопрос плёвый, если бы не принципы Георгия Константиновича: недолюбливал он животных, тем более таких бесполезных, как коты. Однако с возрастом самые суровые люди становятся компромиссней. По­думал он, что и с детьми у них не сложилось из-за его службы, и что ласки особой от него Екатерина Павловна не видела, и что не все ж самой подчиняться - дол­жен и у нее кто-то в штате быть. Да и словам своим отката давать не привык. В общем, дал слабинку.

Появился в квартире котенок, точнее, сиамская кошечка, которую Екатерина Павловна назвала Мурочкой.

Ничего особенно в жизни не поменялось, только к претензиям Георгия Кон­стантиновича прибавилась еще одна тема. И Мурочку иначе как Тварью он не называл. Хоть интонации были различны в зависимости от настроения. И эпитеты иногда добавлял: могла быть Тварь и ничтожной, и Божьей.

Когда Екатерина Павловна попала в больницу, пришлось кормить кошку и убирать за ней. При этом Георгий Константинович все время ворчал, а то и по­крикивал на Мурочку, а затем долго и тщательно мыл руки с мылом.

Навестил он жену в больнице. Себе за жизнь ржавого гвоздя не взял, а тут воспользовался правами: положили ее в отдельную палату и лечащего врача на­значили, которого она захотела.

Прошло еще лет десять, и отошла Екатерина Павловна в мир иной. Но и это сумела сделать так, чтоб муж успел привыкнуть и приспособиться. Пока в боль­ницах лежала, он себе что-то и покупал, и готовил. Даже стирать - замачивать, а затем полоскать - научился. И убирал квартиру сам, потому что считал всех при­ходящих домработниц потенциальными воровками и реальными осведомителями. Хоть и красть особо нечего было, а осведомлять - тем более - не о чем и некому.

А еще Екатерина Павловна один раз в санаторий съездила. Не понравилось ей там, нет. Во-первых, ты там никто - бабуля, и говорят с тобой простыми предло­жениями и почему-то громким голосом. Во-вторых, отвыкла она за жизнь с обыч­ными людьми общаться, хотя их дом перестал быть элитным и в него активно заселялись нувориши. Однако что с теми, что с этими: разговоры примитивные, идеи высокой нет, мировоззрение приспособленческое. .А те санаторские, ко­торые близки к ее кругу были, слишком много гонору имели. Не собиралась она терпеть всяких!

Когда уже было ясно, что отсчет пошел на дни и жена находилась дома под присмотром сиделки, бывшей актрисы, Георгий Константинович примостился на краешек кровати, взял Екатерину Павловну за руку и сказал:

– А ведь я тебя за одну-единственную улыбку полюбил, Катенька. Помнишь, когда с комиссией автоматическую линию на заводе пневмоприводов принимали? А ты потом больше ни разу так не улыбалась.

– За эту?
– она усмехнулась сухими губами, глаза ее озорно сверкнули и тут же стыдливо опустились вправо и вниз.
– Я перед зеркалом репетировала - очень замуж за тебя хотела, Жора.